«Я родился на Шулявке на блатной…»Гость «ЕГ» – продюсер Семен Рубчинский
Да, я родился на Шулявке, – начинает рассказ один из основателей Киевского клуба авторской песни, а ныне известный продюсер Семен Рубчинский. –
Дед мамы был раввином, а ее отец стал первым председателем комбеда в своем городке. Она была студенткой, активной комсомолкой, но в 1951 г., в разгар борьбы с «космополитами», не побоялась вызвать подпольного моэля, чтобы сделать мне брит-милу. В результате я получил заражение крови и чуть не умер.
– Рекламаций от женщин не поступало?
– Нет (Смеется.) Да и по количеству детей, а у меня их пять, можно сказать, что всё закончилось нормально. А дед по отцу был старостой синагоги, и в роду тоже были раввины. Фамилию Рубчинский дед после революции взял, а до этого он был Равченко –
от слова «рав». Отец мой был из халуцим – пионеров сионистского движения. В 1919–1920 гг. они отправились в Палестину, но добрались лишь до Турции и два года жили там. Отец в 13–14 лет работал пастухом и кормил всю семью. А когда дед услышал про НЭП, они вернултсь. А их друзья уехали в Палестину и там, осушая болота, почти все умерли от малярии. Папа рассказывал, что когда они возвращались, навстречу им шли корабли с евреями, направлявшимися в Палестину. И те и другие, повстречавшись, крутили пальцем у виска.
Когда семья отца вернулась в Украину, их лишили прав, они стали «лишенцами». Потому что были за границей, и к тому же –
купцы. Отец мне это рассказал только в последние годы жизни. Он был запуган режимом, долгие годы царившим в стране. А может, просто понимающим жизнь человеком, поэтому и дожил до 90 лет. В общем, они устроились в еврейский колхоз где-то под Харьковом, зарабатывали себе «пролетарскую закалку». Позже отец поступил на рабфак в Харькове и пошел кочегаром на электростанцию. Рабфак в том же году сделали институтом, и отец, не имея «нижнего» образования, получил высшее. Сутками работая грузчиком на электростанции, он окончил институт и остался работать на этой электростанции сменным инженером.
Мама в войну уцелела чудом. Вначале она попыталась эвакуироваться, но все выезды из Киева были забиты. Тогда она решила вернуться в Фастов. Но по дороге ей встретился один знакомый украинец. Он сказал маме: «Мадам Шустер, зачем вы возвращаетесь? Таких, как вы, немцы убивают». И мама всё же успела попасть в один из последних эшелонов, уходивших на восток… А ее отец с семьей и сестра с грудным ребенком прятались в оккупированном Замехове несколько лет. Люди их прятали, потому что очень любили деда. А потом заплакал ребенок, и это услышал полицай. Ребенка убили на глазах у семьи, а потом их всех расстреляли…
Мама вернулась в Киев и с помощью родственников купила полквартиры. А вторую половину купил мой будущий папа. Он возвратился со своей первой женой, но она умерла от рака буквально через год. Маме тогда было 38, отцу – 43. И несмотря на то что старшие дети пытались их свести совсем с другими людьми, они сошлись. Мама хотела ребенка, отец – не очень. Но мать, как любая женщина, понимала: есть ребенок – есть семья. И она родила меня. Они говорили на идиш, но меня не учили.
– Меня тоже. Наши родители считали, что будет лучше, если мы не будем его знать. Я впервые услышал слово «жид» в возрасте 7 лет. А ты с этим сталкивался во дворе, в школе?
– Конечно. У нас мальчишки кидали друг в друга камнями. В пять лет я попал кому-то в голову и тут же получил свое – «жид». В школе тоже, бывало, обзывали. Когда мог – лез в драку, когда не мог – убегал.
– А с поступлением в институт проблемы были?
– Последние два года я учился в математической школе. И поступил в Киевский политехнический институт, правда на непрестижный теплоэнергетический факультет. Институт научил меня очень быстро ориентироваться в любой обстановке, за что я ему благодарен. С первого курса я поставил себе целью поехать в стройотряд в Тюмень. Сначала надо было ехать в Киевскую область, потом на целину. И я занялся комсомольской работой: начал организовывать фестивали и концерты на факультете, стал культоргом и в 18 лет поехал в Тюмень в стройотряд. Прошел жизненную школу – с драками и прочим. Меня даже чуть не выгнали из института «за связь с местным населением и отсутствие дисциплины». И тем не менее на следующий год факультет рекомендовал меня в стройотряд в Болгарию. Но на заседании райкома комсомола мне прямо сказали: «Ты еврей». И вычеркнули меня из списка. Я дико обиделся, ушел из комсомола и организовал клуб преферансистов.
– Ты зарабатывал игрой?
– Я всю жизнь занимаюсь тем, что мне нравится. Мы закрывали дверь, вешали табличку «Не мешать, идет комсомольское собрание» и вели страшные бои. Но закончилось это, конечно, скверно: кто-то заложил. Нас чуть не выгнали из института, но пронесло.
– А как ты стал одним из самых известных организаторов бардовского движения в Киеве?
– Я, как и все, любил блатные песни, Высоцкого и раннего Окуджаву. Галича мы почти не знали. Пользовались теми магнитофонами, из которых ни черта не слышно и приходилось самим дописывать. Так и получалось это народное творчество – не потому, что мы хотели придумывать, а потому, что ни черта не слышали.
– А ты сам не сочинял?
– Сочинял, но плохо. Я специализировался на матерных частушках, которые в этой среде были ни к селу ни к городу. Я и сейчас их люблю, считаю, что это прекрасный вид народного творчества.
– В начале 1970-х ты стал организовывать концерты…
– Да. Энергии было много, выгоды мало. А ровно через полгода первый раз пришли «чекисты». Сказали директору: «У вас тут пацан, светится в разных сомнительных компаниях. Делайте выводы…»
– А что они, собственно, от вас хотели. Ведь подавляющее большинство авторских песен не носило антисоветского характера: «Милая моя, солнышко лесное» и т. п. Может, органам нужно было просто показывать свою активность?
– Мы не диссидентствовали, но были вольными людьми, а они опасны системе, потому что вольных много, а диссидентов мало. Диссидентов можно ликвидировать, а с вольными трудно бороться. Вольный – на вид такой же, как все, а внутри совсем другой. Я никогда не говорил, что мы диссиденты. Мало того, позже, когда я оказался в «верхушке» КСП страны, я очень жалел об этом. У костра всегда пели Галича, и сами руководители московского КСП тоже были его любителями. Но официально они на концертах всё «обрезали», боялись комсомольских функционеров и КГБ.
– Официально пели о любви, о дороге, о дымке костра?
– Не только. Были и Имамалиев, и Ткачев, пели эзоповым языком. Пели тогда, когда вообще никто ничего не пел, и это было достаточно лихо. Но всё равно не выходили на площадь. Мы выходили в лес.
– Кстати, в 1994 г. в Париже в редакции известной эмигрантской газеты «Русская мысль» я встретил ее ответственного секретаря Александра Гинзбурга. Он был одним из тех, кто в 1968 г. вышел на Красную площадь в знак протеста против ввода советских войск в Чехословакию. И он мне сказал, что и диссиденты любили некоторые каэспэшные песни. С их помощью вольные люди уходили от советской действительности. Вы, кстати, знали, кто такой Андрей Сахаров?
– Мы всё знали и обо всём говорили. Мало того, я участвовал в спасении единственного в Украине номера журнала «Поиски», который печатался в Москве на папиросной бумаге. Почти все его номера остались в КГБ. Я разделил журнал на десять частей, переплел сам и давал его друзьям кусочками. Он у меня и сейчас есть. Мы с одной подругой получили первое западное издание «Архипелага ГУЛАГ». В литературном отношении мне он не очень нравится. Но тогда он был ударом по режиму. Я переснял фотоаппаратом весь громадный роман, и мы читали его по ночам. У меня болело сердце, но я не мог этого не читать. Мы не были диссидентами, но они находили в нас очень сильную питательную среду и поддержку.
– Революционером ты себя не чувствовал?
– Нет, но я чувствовал себя свободным человеком.
– С кем из знаменитых бардов ты был знаком?
– Практически со всеми, кроме Высоцкого.
– Мне кажется, Высоцкий, Галич и Окуджава – это не КСП, это другой жанр, другая поэзия под гитару. Типичнве каэспэшники –
это Городницкий, Визбор, Никитины.
– Почему ты считаешь, что стихи Окуджавы лучше, чем стихи Визбора?
– Я этого не сказал. Я просто полагаю, что это нечто другое.
– Между прочим, «классические» поэты Окуджаву коллегой не считали. Мне рассказывала Юнна Мориц, с которой я нежно дружу, что Окуджава плакал, когда она написала «…и все поют стихи Булата». Из-за этого слова «стихи» он буквально плакал, настолько редко выпадало ему услышать это от поэта. Его считали не поэтом, а «песенником». Это сейчас он «забронзовел», а в жизни он таким не был. У меня с Окуджавой была замечательная история. Булат Шалвович 20 лет не приезжал в Киев…
– В связи с чем? Я знаю, что Райкин не приезжал почти всю жизнь в Киев, потому что во время одного из спектаклей на вопрос его персонажа: «А кто я?» из ложи крикнули: «Жид». А почему Окуджава не приезжал? Ведь он не был неудобным сатириком.
– Он был вольным человеком, а это не приветствуется любой властью. Вольным человеком нельзя управлять, поэтому его опасаются, не понимают и не любят. Тем и отличался Окуджава: он имел свое мнение и мог его высказать. Так вот, Окуджаве отменяли два раза концерты. И он обиделся. Не на киевлян, а на официальный Киев…
– Я в 1995 г. брал интервью у Кравчука, который полгода как перестал быть президентом. Мы затрагивали и «еврейский» вопрос. Он меня уверял, что всё это были «вказивкы» из Москвы, что в украинском ЦК только выполняли. Я возразил, что Киев был известен в СССР как цитадель самого махрового консерватизма… Кравчук ничего не ответил.
– Леонид Макарович, мягко говоря, был неискренен. Он опытный политик, а они очень часто говорят то, что им выгодно, а не то, что есть на самом деле. Так вот, Окуджава поклялся в Киев не приезжать. Даже когда власти уже изменили к нему отношение и звали его, он, как только слышал, что из Киева, – просто бросал трубку. А потом мы создали «Контакт» – первый в Союзе хозрасчетный клуб авторской песни. И музыкальный театр-студия «Академия» тоже первый был. После того как я организовал два больших концерта Никитиных, на каждом из которых присутствовало по полторы тысячи человек, у меня возникла идея. Давайте, говорю, ребята, напишем, что театр «Академия» и киевляне просят Окуджаву приехать. И к этой «шапке» приложим чистые листы бумаги, разложим их в фойе, я со сцены расскажу, почему он не приезжает, и предложу киевлянам написать ему. Может быть, он прислушается к гласу народа. Казалось бы, совершенно бредовая идея. Но получилась толстая папка – листов 120–130, исписанных с двух сторон. Там были и детские рисунки, и стихи. Я взял эту папку и поехал в Москву на сессию в ГИТИС, где тогда учился. Звоню Окуджаве, хочу встретиться, папку вручить. А он слышит «Киев» и не хочет говорить со мной. Сессия уже заканчивается, а папку я вручить всё не могу. Тогда я узнал у ребят из московского КСП адрес Окуджавы и отправил ему бандероль. За день до отъезда звоню. Трубку взяла его жена. Я говорю: «Это Семен Рубчинский, я бандероль посылал…» Она в ответ: «Не кладите трубку, вы же не дали обратного адреса. Булат не расстается с вашей папкой, всем показывает, смеется и плачет». Подходит Окуджава, говорит: «У меня были назначены гастроли в Польше, я их отменю. Назначайте любое время. Но два условия: я отказываюсь от гонорара и пусть будет небольшой зал». Я говорю: «Тогда и мы выручку перечислим детям в интернат». И начался такой ажиотаж, ты себе представить не можешь. Билеты рвали из рук. Даже послу США достались всего два билета.
И вот мы с Окуджавой вышли на сцену, и весь зал встал как один человек. Была зима. Через час после начала концерта в зал поступает записка: «Нас 13 человек, мы тут мерзнем, пустите нас хоть посмотреть». Пустили. Я счастлив, что в моей жизни была эта история. И после этого Булат еще два раза к нам приезжал.
– Вернемся на пять лет раньше этой знаменитой в Киеве истории. Вспомним инспирированную властями статью в газете «Молодая гвардия» о Розенбауме и о тебе. Насколько я знаю, ты был знаком с Розенбаумом, когда его почти никто не знал.
– В 1978 г. Илюша Винник привез кассету Розенбаума и мы выучили пару песен. Моя любимая – «Гоп-стоп». Помню, Саша Цекало – он же тоже из КСП – когда услышал, как я ее пою, упал в костер. Мы решили пригласить Розенбаума в Киев на какой-нибудь наш домашний концерт. Он приехал. Мы делали концерты – скидывались по рублю, по два. Вместо билетов были кусочки обоев. Мне потом в КГБ их предъявили и кричали, что это билеты и что я их продавал. А я им говорил: «Нет, это обои, докажите, что это билеты». Итак, мы пригласили Розенбаума, познакомились, и он очень хорошо вписался в нашу компанию. Когда он сочинял «Крещатик, я по тебе иду на дело», он расспрашивал нас о фольклоре, об ауре. «Я родился на Шулявке на блатной» – это мы с Аликом Татаровым, киевским художником, у которого определенное время жил Розенбаум, родились на Шулявке. Это мы ему рассказывали о Подоле. У нас же в компании был Лёньчик Духовный, тот самый, что сочинил «А без Подола Киев невозможен». Вот почему и песня получилась искренняя. Розенбаум участвовал в таком количестве подпольных концертов, в каком никто не участвовал. Он жил в Киеве часто, и все, кто слушал его один раз, хотели слушать еще, тащили Сашу в разные институты, больницы. И каждый раз были какие-то скандалы. Но за ним еще шла и слава «сиониста».
– Но почему? У него же не было «еврейских» песен? Да и «Бабий Яр» был написан значительно позже. Только из-за фамилии?
– Нет, не только. В понимании КГБ он был сионистом, «слишком» евреем. Что же касается «Бабьего Яра» – пусть говорят что угодно, но это не было конъюнктурой. Мы ходили с ним в Бабий Яр, и он написал «кровь моих братьев». Властям очень не нравились его песни, имена и образы еврейские. Дело катилось к нехорошему. И один раз я спас Розенбаума от ареста.
– Как это было?
– Мы часто проводили свои слеты под видом дней рождений. И в этот раз был «день рождения». А к тому времени у меня уже была четкая система: искали места для проведения сбора, а затем проводники приводили туда людей. Иногда я даже сам не знал, где это будет. И вот мы едем целой компанией на электричке на подпольный концерт Розенбаума. Выходим на станции. И тут подходит ко мне какой-то лысый мужик и говорит: «Вы Семен Рубчинский? А я вас жду, пройдемте». Гляжу –
под платформой стоит милицейский «москвичок». Когда они меня туда посадили, вижу – ручек внутри нет. Лысый говорит: «Вот мое удостоверение, я сотрудник КГБ». Как потом оказалось, это был наш куратор гэбэшный. «Мне пришло из горкома партии указание арестовать Розенбаума, –
продолжает он, – потому что он идет на сионистский слет. Из Ленинграда сообщают нам, что он сионист. Мы его сейчас „повяжем“, и весь ваш слет окружен». Я говорю: «Вот умер недавно Высоцкий, которого вы точно так же травили, а теперь он гордость всего народа. И если вы сейчас арестуете Розенбаума, который уже достаточно широко известен, то прежде всего вы сделаете глупость идеологическую, а потом, когда будут искать крайнего, найдут вас. Вам ведь письменный приказ не дали, вам ведь только позвонили…» Минут 40 мы с ним беседовали. И наконец он сказал: «Вы берете на себя ответственность за то, что там будет?» Я отвечаю: «Да, там не будет никакой антисоветчины, потому что у нас ее нет в принципе. За каждое слово, которое там будет спето со сцены, я отвечаю. А то, что люди поют у костров или в лесу, извините, это неподцензурные вещи и меня не касаются». Он тогда говорит: «Хорошо, под вашу ответственность. Идите и проводите концерт». А я ему: «Не знаю, куда идти. Ваши люди лучше знают, а мои проводники уже убежали». Отвели они меня на концерт.
– Раз заговорили о политике, хочу спросить. Ты – еврей, никогда этого не скрывал. Но ты – еврей-интеллигент, вращаешься в культурных слоях, встречаешься с известными людьми. Что ты думаешь о еврейском движении? Оно затрагивает тебя и вообще евреев-интеллигентов?
– Я несколько раз сталкивался с организованным еврейством. У меня есть журналистский пропуск в Верховную раду. Там я пытался найти помощь в организации спектакля памяти жертв Бабьего Яра. Я знал, что там есть депутаты-евреи, состоятельные люди. Мне казалось, что если я приду… Я ведь совсем небольшие деньги просил. И от всех получил отказ – от грубого ответа одного из нынешних особо приближенных к президенту людей до мягкого, интеллигентного, но аналогичного по смыслу от Эдуарда Гурвица. Ну что я после этого могу сказать о наших депутатах и еврейских деятелях? А один из известных еврейских функционеров практически поссорил меня с Розенбаумом, сорвав его гастроли в Киеве…
– Как ты думаешь, почему именно интеллигенция плохо идет в еврейское движение?
– Может быть, потому, что там слишком большой акцент на обряды, «чистоту» еврейства?
– Есть такое дело. В США основную силу еврейства составляют так называемые «прогрессисты» – люди свободные, не ортодоксальные, зачастую женатые на нееврейках или замужем за неевреями. Однако они борются за сознание своих детей и зовут их в еврейство. А у нас так сложилось, что после развала Союза приехали раввины-ортодоксы, которые больше всего озабочены галахическими установками. И это отталкивает именно творческую интеллигенцию.
– Это несомненно. Моя жена Наташа – белоруска, у нас пятеро детей. И таких, как я, здесь очень много. Для того чтобы евреи почувствовали себя более уверенно, надо не отпихивать всех, кто хочет прибиться к нашему народу, а, наоборот, привлекать всех, кто хочет быть евреем, дать возможность «негалахическим» детям изучать традиции и культуру евреев. На мой взгляд, еврей – этот тот, кого антисемит считает евреем. В Израиле я видел евреев чернокожих, «желтых», каких угодно. Мне кажется, что в еврействе дух играет большую роль, чем кровь.
– Но дух – это еврейская религия.
– Иудаизм не может 2000 лет не меняться. Когда у меня родился старший сын, я хотел сделать ему брит-милу. В синагоге меня встретили очень приветливо, но попросили паспорта. Посмотрели и говорят: «У вас жена белоруска, мы не можем обрезать вашего ребенка». Я спрашиваю: «Почему? Она же согласна». А мне отвечают: «Куда же ты смотрел, когда женился?» А сегодня мои дети учатся в еврейской школе. Сначала они учились в «хабадной» школе…
– А как же их могли взять в «хабадную» школу?
– Но я же в любой школе очень полезный человек.
– Интересно! Выходит, «негалахическим», но полезным можно?
– Выходит, что так. А сейчас мои дети ходят в светскую школу. Учат иврит, интересуются Израилем и с большим удовольствием выступают в синагогах. На мой взгляд, нужно привлекать в еврейство как можно больше «негалахических». Так мы увеличим силу нашего народа. А обрезание своему сыну я всё же сделал. Думаю, Бог разберется, кто прав, а кто виноват.
– Расскажи, пожалуйста, про свою «воздухоплавательную» идею.
– Мне хотелось сделать воздушный шар, назвать его «Иерусалим» и поднять в воздух возле Стены плача. Там же огромная площадь и приезжает море туристов. Представь, какой вид, какая панорама. Таких мест в мире единицы. Ты видишь нечто такое, чего никогда не видел.
– А ты не боишься, что палестинские мальчики в него чем-то пульнут?
– Это уже другой вопрос. Я тебе рассказываю идею.
– И чем это закончилось?
– Этот проект рассматривали даже в Кнессете. Но военные заявили, что не могут гарантировать безопасности. А жаль. Когда я только начал заниматься воздухоплаванием, я хотел собрать чисто еврейский экипаж и назвать его «Жиды порхатые» – от слова «порхать». Потом передумал. Я еврей, никогда не скрывал этого. Я горд за свой народ, давший миру немало гениев. Но всё же, очевидно, главное, чему меня научила жизнь – это быть свободным человеком и уважать такое же право других людей независимо от того, какая у них форма черепа или носа. В этом же духе хочу воспитать и своих детей.