Между познанием и религией

Совместима ли вера в Бога с естественнонаучным мышлением?

Различные суждения по этому вопросу начиная с конца XIX в. высказывались неоднократно, до тех пор пока в 1916 г. И. Лойба не провел соответствующее научное исследование. Он разослал 1000 анкет случайно выбранным американским ученым с вопросами об их вере в Бога и личное бессмертие. Описывая веру в Бога, Лойба прибегнул к следующей формулировке: «Бог, к которому обращаются с молитвой в надежде получить ответ». На основании результатов опроса, показавших, что около 60% ученых отвергают такого рода веру, он предположил, что с развитием науки количество неверующих должно возрастать.
В 1996 г. этот прогноз по аналогичной методике был проверен И. Ларсоном и Л. Уитамом, которые опубликовали свои результаты в научном журнале «Природа». В приведенной ниже таблице сравниваются данные обоих опросов.
Таким образом, вопреки прогнозам 1916 г. количество верующих среди американских ученых осталось практически неизменным, хотя объем научных знаний и их распространенность неизмеримо возросли.
Поскольку очень многим людям вера в Творца и наука представляются совершенно несовместимыми, в то же время сегодня есть множество ученых, не видящих никакого противоречия между своей научной деятельностью и верой в вечного Бога и Творца, стоит разобраться в этой проблеме более подробно.
В первую очередь мы остановимся на вопросе о том, какие изменения в общепринятых основах мышления ведут к вытеснению веры в Творца современным атеизмом. Интересно, что еще Вольтер занимался мировоззренческими корнями атеизма. Он писал: «В Англии, как и повсюду, были и есть много атеистов из принципа... Я знал во Франции некоторых выдающихся физиков, и, сознаюсь, меня крайне удивляло, что люди, так ясно представлявшие себе приводные пружины природы, не хотят видеть руку того, кто так зримо определяет взаимодействие этих пружин. Мне кажется, что среди прочего к материализму их привела вера в бесконечность и наполненность мира, а также вера в вечность материи. По-видимому, именно эти принципы и ведут к заблуждению; напротив, все известные мне последователи Ньютона, исходящие из существования пустого пространства и конечности материи, допускали и существование Бога».
Попытаемся на некоторых примерах из истории развития естественных наук показать, что вера в вечность материи является принципиальной предпосылкой атеизма.
Через несколько месяцев после того, как в 1859 г. была опубликована книга Ч. Дарвина «Происхождение видов», в присутствии 200 видных ученых состоялся диспут между Т. Г. Хаксли и Кентерберийским епископом Ч. Вильберфорсом на тему: «Мог ли возникнуть человек в результате случайного развития природы». Вильберфорс защищал свою веру в Творца, опираясь на известный аргумент о том, что наличие карманных часов со всей непреложностью позволяет сделать выводы о существовании часового мастера; точно так же наличие животных и людей свидетельствует о наличии разумного Творца. Опровергая этот тезис, Ричард Доукинз написал известную книгу «Слепой часовщик».
Свои возражения Хаксли начал с вопроса: «Считаете ли Вы возможным, что „Отче наш“ может возникнуть, если соответствующее количество букв располагать друг за другом случайным образом?» Вильберфорс ответил отрицательно. Тогда Хаксли написал на доске формулу (общая вероятность наступления события pg при n  попытках с вероятностью наступления события в каждой попытке pe описывается выражением:  pg=1-(1-pe)n. При n , стремящемся к бесконечности (1-pe)n=0  и pg=1 , это означает, что при бесконечном повторении попыток событие обязательно должно наступить, т. е. если эксперимент повторяется бесконечное множество раз, то для любой вероятности исхода отдельного эксперимента, какой бы ничтожной она ни была, событие наступит с абсолютной достоверностью. На основании теории вероятности Хаксли утверждал: «При неограниченном количестве попыток „Отче наш“ не только может, но гарантированно будет написан таким чисто случайным способом. Естественно, что вероятность случайного возникновения человеческого организма намного меньше, чем вероятность случайного написания «Отче наш». Но за неограниченное количество времени человеческий организм, равно как и „Отче наш“, возникнет с абсолютной достоверностью как результат игры слепого случая».
Ученые, присутствовавшие на диспуте, не могли найти никакой ошибки в аргументации Хаксли. Так возникла вера в слепой случай как альтернатива веры в Творца и начались преобразования в научном представлении о мире. В результате этих преобразований вера в Творца кажется большому количеству людей несовместимой с естественными науками.
Этот исторический пример ясно показывает, какое значение для атеистического мировоззрения имела вера в вечность материи, и подтверждает приведенное выше высказывание Вольтера. Представляет интерес в связи с этим кратко остановиться на истории развития веры в вечность материи.
Атомисты Греции, представителем которых был и Демокрит, исходили из того, что начальное, совершенно хаотическое состояние мира за счет естественных сил развилось затем в упорядоченную систему. Они также полагали, что неограниченность времени, имевшегося для этого процесса, с неизбежностью должна была привести к наблюдаемому в мире порядку.
Аристотель, ученик Платона, исходил из той основополагающей мысли, что функции окружающего мира подчинены некоторому целесообразному плану. В своем метафизическом учении он опровергал взгляды атомистов, довольствовавшихся уже тем, что они могли распознавать вещественный состав своих объектов исследования. Эта «материальная» первооснова представлялась Аристотелю лишь первым шагом на пути к пониманию природы. Главное значение для него имел вопрос об определении смысла природных явлений.
Идеи Аристотеля сплавились в схоластике с иудейско-христианским мировоззрением и стали затем основополагающими в христианской Европе до тех пор, пока они не были поставлены под сомнение атеистическим материализмом.
В описанном выше диспуте с епископом Вильберфорсом Хаксли тоже воспользовался аргументацией атомистов. Но отвечает ли главное положение этого аргумента о бесконечности времени, необходимого для развития мира и всех живых форм, современным представлениям науки?
На основе впервые описанного Хабблом так называемого красного смещения отдаленнейших галактик и объяснения этого явления тем, что Вселенная расширяется и удаленные галактики двигаются с большой скоростью, возникла теория Большого взрыва. Согласно этой теории, наша Вселенная непрерывно расширяется после того, как она примерно 14 млрд. лет тому назад возникла от взрыва бесконечно плотной, горячей и компактной массы. Для возникновения космического порядка и жизни на Земле в распоряжении имелся, таким образом, промежуток времени не более 14 млрд. лет. Подобным образом дело обстоит и в том случае, если Вселенная периодически расширяется, а затем снова – до следующего взрыва – сокращается, и этот процесс повторяется неограниченное число раз. И в этом случае развитие наблюдаемого во Вселенной порядка и жизни должно было бы каждый раз происходить только в течение одного цикла, т. е., по принятым сегодня оценкам, примерно за 14 млрд. лет.
Этот возраст Вселенной со времени Большого взрыва совершенно недостаточен, однако, для выполнения условий мысленного эксперимента Хаксли. Вся аргументация в пользу спонтанного возникновения жизни без участия планирующего интеллекта рушится, если не выполняется условие бесконечности имеющегося для этого времени. Современная астрофизика лишила, таким образом, атомистов и дарвинистов той основы, которая первоначально представлялась совершенно логичной. Тем не менее и сегодня очень многие верят в творческую силу случайности. То обстоятельство, что и в этом случае речь идет о вере, а не о естественнонаучном знании, известный ученый Л. Х. Мэтью в предисловии к изданию книги Дарвина «Происхождение видов» в 1971 г. сформулировал следующим образом: «Вере в эволюцию... в точности соответствует вера в сотворение; и та и другая вера – это лишь концепты, в правильности которых верующие убеждены, но до сих пор не способны их доказать».
В октябре 2007 г. Джон Леннокс использовал этот аргумент в своем первом диспуте с Ричардом Доукинзом, который ему энергично возражал. В ходе дискуссии Леннокс неоднократно указывал Доукинзу на то, что ни одна естественнонаучная модель, основанная на случайных изменениях и последующей селекции, не в состояниии объяснить первоначального зарождения жизни. Доукинз признал силу этого аргумента и в октябре 2008 г. в Оксфорде открыл свою часть второго диспута заявлением: «A serious case could be made for a deistic God» («В пользу деистического Бога могут быть приведены весьма серьезные аргументы»).
В описанных выше результатах опроса Лойбы речь шла не о деистическом Боге, который в Начале привел в движение «часовой механизм» Вселенной, а о личном Боге, к которому и сегодня обращаются в молитвах. Так как многолетнее атеистическое воспитание часто ведет к тому, что такого рода вера представляется несовместимой с естественнонаучным мышлением, я хочу в заключение процитировать по вопросу о вере и религии некоторых известных ученых, среди них и лауреатов Нобелевской премии.
Альберт Эйнштейн писал о науке и религии:
«Даже при кажущемся полном разделении науки и религии между ними сохраняются глубокие двухсторонние связи и взаимозависимости. Хотя религия и определяет цели, она, тем не менее, научилась у науки тому, с помощью каких средств эти цели могут быть достигнуты. Наука между тем создается и развивается лишь теми, кто целиком и полностью посвятил себя познанию и поискам истины. Истоки такой одержимости, в свою очередь, восходят к религии.
Сюда относится и вера в возможность того, что мир явлений управляется законами разума и что этот мир может быть нами понят. Без такой веры я не могу себе представить настоящего ученого. Сказанное можно пояснить следующим образом: наука без религии обездвижена, религия без науки – слепа».
Вернер Гейзенберг описывает свой разговор с Вольфгангом Паули, Паулем Дираком и другими физиками, состоявшийся в 1927 г. Они также обсуждают отношения между наукой и религией. Сначала Гейзенберг поясняет позицию Макса Планка:
«Макс Планк, если я его правильно понимаю, однозначно остановился на христианских традициях. Его мышление и его поведение, особенно в том, что касается взаимоотношений с людьми, всецело определяются этими традициями, и никто при этом не может отказать ему в уважении. Таким образом, обе области – объективная и субъективная стороны мира – оказываются у него абсолютно разделены, но я должен сознаться, что мне не нравится это разделение. Я сомневаюсь в том, что человеческое общество может длительное время существовать с таким полным расщеплением между знанием и верой».
Вольфганг Паули согласился с этими сомнениями. «Да, – сказал он – это вряд ли возможно... Философия Планка меня мало устраивает, даже если логически она справедлива и если я с уважением отношусь к поведенческой позиции, которая из нее вытекает. Боже милостивый, на которого он так часто ссылается, имеет всё-таки некоторое отношение к вечным законам природы. Позиция Эйнштейна мне гораздо ближе. У Эйнштейна есть ощущение централизованного порядка вещей. Он чувствует этот порядок в простоте законов природы... Эйнштейн не связан, скорее всего, ни с какими религиозными традициями, и я осмелюсь полагать, что представления о личном Боге ему совершенно чужды. Тем не менее для него не существует разделения между религией и наукой. Централизованный порядок принадлежит для него как к субъективной, так и к объективной области».
Затем Вольфганг Паули стал рассуждать о толковании Бором квантовой теории и особенно подчеркнул значение комплиментарности как основы мировоззрения: «Мы будем вынуждены в будущем при рассмотрении важнейших взаимосвязей придерживаться предначертанной боровской комплиментарностью середины. Наука, которая ориентируется на такой образ мышления, будет не только терпимее к различным формам религии, но сможет, – вероятно, в силу лучшего понимания мира – обогатить религию своими ценностями».
«В это время к нам подсел Пауль Дирак, не отличавшийся тогда (ему едва исполнилось 25 лет) избытком толерантности. «Я не знаю, почему мы здесь говорим о религии, – заметил он. – Если быть честным, а настоящий ученый ведь без этого немыслим, то надо признать, что религия выступает с абсолютно ложными утверждениями, не находящими подтверждения в действительности. Само по себе понятие „Бог“ является плодом человеческой фантазии...»
В таком духе наша дискуссия продолжалась еще некоторое время, и мы удивлялись, почему Вольфганг больше не принимал в ней участия. В конце концов мы спросили его, что он обо всём этом думает. Он взглянул на нас почти с удивлением и сказал затем: «Да, да, наш друг Дирак исповедует религию, и главное положение этой религии гласит: „Бога нет, и Дирак его пророк“». Мы все рассмеялись, в том числе и Дирак, и на этом наш разговор в фойе отеля закончился.
Известному физику Антону Цайлингеру в 2008 г. в интервью журналу «Спектр науки» задали прямой вопрос: «Каковы твои взаимоотношения с религией?». Приведу фрагмент беседы.

– Любой конфликт между религией и наукой представляется мне недоразумением. Дискуссии об эволюции и креационизме часто носят интеллектуально пугающий характер – как со стороны фундаменталистски настроенных представителей религии (особенно в США), так и со стороны ученых; книга Ричарда Доукинза «Иллюзия Бога» так всё упрощает!
Несколько позднее он заметил:
– Мне нравится позиция Эйнштейна, который рассматривает Бога как принцип, из которого вытекают законы природы, хотя я вполне могу себе представить и Бога, способного и сегодня вмешаться в наш мир...
– …во что Эйнштейн не верил.
– Да, насколько я знаю, Эйнштейн отводил Богу лишь некоторую начальную роль.
– Согласно ему, Бог только привел в действие этот огромный часовой механизм, но не вмешивается в него, например, по поводу какой-либо молитвы.
– По крайней мере, я знаю, что наш мир не является часовым механизмом. Квантовая механика учит нас, что такого рода представления неверны. Мир не является часовым механизмом. О теологических последствиях этого можно сколько угодно ломать себе голову.

С верой в Бога, «который еще сегодня может вмешаться», можно встретиться не только среди физиков. Сэр Джон Эклз, получивший в 1963 г. Нобелевскую премию за свои работы, посвященные дуальности духа и мозга, писал: «Поскольку нашу жизненную неповторимость невозможно объяснить предлагаемыми материалистическими решениями, я вынужден трактовать неповторимость индивидуума или души как сверхъестественное, спиритуалистическое творение. Теологически это можно сформулировать так: каждая душа является новым божественным творением, которое «вживляется» плоду где-то между его зачатием и рождением».

Хартмут ИЗИНГ