Польский сентябрь

60 лет назад началась Вторая мировая война

Август 1939 года. Близится конец межвоенного двадцатилетия. В августе подписывается советско-германский акт о ненападении. Англия делает последний ход в зловещей политической игре, которая шла в те годы, – подтверждает свои гарантии Польше, заключает с ней 23 августа военный союз. Но уже поздно. Советско-германский договор стал фактически смертным приговором Польше. Она окружена со всех сторон.

«Паньство сезоново»

«Сильные, сплоченные, готовые!» – таков был национальный лозунг, выдвинутый польским правительством в предвоенные годы. По-польски это звучит так: «Сильны, зварцы, готовы!» Российскому читателю старшего поколения знаком этот афористический лаконизм и рубленый ритм фразы. «Бить врага на его территории!» Эти слова звучали в те же годы в России. Тот же фанфарный оптимизм, тот же дух самоуговоров. «…И первый маршал в бой нас поведет!» Щеточка ворошиловских усов, благородная седина висков.
У поляков имелся свой маршал, который должен был вести их в бой, такой же «партийный генерал» Рыдз-Смиглы. Он перешел румынскую границу 16 сентября в городе Залещики, оставляя оккупированную Польшу на произвол врагу. Залещицкое шоссе стало в Польше символом конца межвоенного режима, называвшего себя режимом санации – очищения.
Итак: «Сильны, зварцы, готовы!» Эти слова произносились в то время, как в польской армии только начиналась моторизация, танков почти не имелось, пушки были в основном образца Первой мировой войны, воздушный флот оснащен на 60% устаревшими самолетами, а морской – вообще крайне немногочислен. Между тем в конце августа на беззащитных границах Польши с незаконченными линиями укреплений и старыми крепостями были сосредоточены и стратегически развернуты 44 немецкие дивизии, сотни мощных немецких танков грели моторы, а две тысячи самолетов ждали сигнала, чтобы подняться в воздух.
Зажатая между двумя могучими державами, больше ста лет владевшими ее землями и не отказавшимися от территориальных притязаний, находясь под дулами немецких пушек, не имея национального военного опыта и опираясь только на обещания союзников, страна была обречена.
Это была трехнедельная война. Всё проходило по классическим канонам блицкрига. В первый же день немецкая авиация разбомбила польские аэродромы и перешла затем к бомбардировке железных дорог. Одновременно две группы армий, сосредоточенных на юге – в Силезии и на севере – в Восточной Пруссии, взяли страну в клещи. В течение первой недели они прорвали приграничную оборону и устремились навстречу друг другу, рассекая польские армии танковыми клиньями, образуя большие и малые котлы.
Ожесточенное сопротивление поляков было бесполезным. Эскадроны польской кавалерии шли в атаку на танки. Натиску немецких моторизованных колонн пытались противостоять всевозможные отряды силезских повстанцев, конные соединения национальной обороны, названные по имени средневековых партизан кракусами. Kак всё это было по-польски! Средневековая патриотическая традиция, готовность умереть, кавалерия против танков.
А что же союзники? Франция и Англия объявили войну Германии 3 сентября, формально выполняя свои обязательства перед Польшей. Однако для мобилизации своей армии и ее стратегического развертывания французским генералам был необходим трехнедельный срок, как раз столько времени, сколько немецкому командованию понадобилось для полного разгрома Польши. Англия же располагала к началу войны лишь четырьмя боеспособными дивизиями, две из которых могли прибыть на континент лишь к началу октября. Зато восточный союзник Германии оказался более оперативным.
17 сентября, когда исход войны был предрешен, советские войска перешли польскую границу. Документ, оправдывавший подобные действия, был написан с характерным для сталинской дипломатии мрачным цинизмом: «Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство перестали существовать, тем самым прекратили свое действие договора, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может более нейтрально относиться к этим фактам».
217 тысяч военнопленных и земли, расположенные восточнее Буга, – таков был кусок польского «пирога», полученный Россией в результате сентябрьской войны.
А немецкие армии меж тем рвались навстречу друг другу, смыкая кольцо вокруг Варшавы. 19 сентября столица была окружена. Город, разрушенный бомбежками, обстреливаемый вражеской артиллерией, держался еще девять дней. Но это была уже агония.
Видный представитель варшавской интеллигенции профессор Гиршфельд, переживший осаду города, рассказывает о состоянии мрачной безысходности и самоубийственной готовности к жертвам, охватившем население польской столицы. Радио уже в начале сентября сообщило об эвакуации правительства. Гимн «Еще Польска не сгинела», обычно сопровождавший официальные сообщения, звучал как отходная режиму, стране, обществу.
На смену лозунгу «Сильны, зварцы, готовы!» пришел трагический афоризм «Паньство сезоново» – «Сезонное государство». Он выражал горькую мысль, занимавшую теперь воображение поляков. 120 лет неволи, 20 лет независимости и снова чужеземный гнет. Огни потушены, музыканты уходят. Независимость была только сном, только коротким антрактом. «Паньство сезоново» – что могло быть страшнее этого упрека, высказанного самому себе?

Горький мед

Польский сентябрь как этап политической и военной истории страны, казалось бы, освещенный всесторонне, имеет один малоизученный аспект. Это был медовый месяц польско-еврейских отношений.
Уже летом 1939-го, когда опасность войны стала особенно грозной, постепенно начали утихать вопли антисемитской прессы. А с началом военной кампании даже самые крайние националисты не могли отказать евреям в праве защищать свое польское отечество. И они делали это со всем героизмом отчаяния, с пониманием ожидавшей их трагедии (конечно, размеры ее они тогда еще не могли себе представить), с осознанием того, что на смену польскому антисемитизму приходит куда более бесчеловечный немецкий фашизм.
Горечь ситуации заключалась еще и в том, что только теперь, в час смертельной опасности утихли крики о внутреннем враге, только теперь на обломках исчезающей польской государственности евреи получили право, сражаясь бок о бок с поляками, сообща испить до дна горькую чашу поражения.
Эммануил Рингельблюм – историк по профессии – вспоминает антирусские восстания XIX в., польские патриотические манифестации, где «кунтуши целовались с капотами». В восстании 1831 г. варшавские евреи создали свою национальную гвардию. Эта традиция восходит к концу XVIII в., когда в восстании Kостюшко принял участие еврейский кавалерийский полк, почти целиком погибший при штурме Варшавы Суворовым. Самому полковнику Береку Иоселовичу суждено было еще десять лет провоевать в наполеоновских войсках, породив легенду о еврее-улане.
Откинув романтические украшения, свойственные польской истории, приходишь к выводу, что евреи всегда сражались за Польшу, когда им это разрешалось делать. И в этих разрешенных, временно допускаемых проявлениях патриотизма заключается одно из самых мучительных, на мой взгляд, унижений диаспоры.
Горек был мед польского сентября. Это был мед отрядов защиты Варшавы, куда массами приходила еврейская молодежь, и совместного строительства баррикад, и общих дежурств на крышах в фейерверках зажигательных бомб. То было минутное забвение тысячелетних унижений перед лицом смертельной опасности, страшный и счастливый сон об обретенной родине.
Немцы вошли в Варшаву 28 сентября. Город был сильно разрушен, чернели руины сгоревших и разбомбленных домов, кое-где дотлевали пожары. Заколоченные досками окна, тротуары, усыпанные стеклом, мостовые с остатками баррикад, с трупами лошадей, изуродованных ножами голодных обитателей убежищ. Люди брели по этим улицам опасливо и осторожно, словно не веря, что кончился этот месячный кошмар, что можно выйти на божий свет в поисках еды, узнать о судьбе близких.
У немногих работавших пекарен вились хвосты очередей. Иногда по улицам проезжала немецкая полевая кухня. Повар-солдат, подождав, когда толпа станет гуще, разливал суп в подставленные кастрюли и котелки под стрекот киноаппарата, неизменно снимавшего этот процесс для немецкой кинохроники.
У Вислы стояли очереди за водой. Эти очереди за хлебом, супом, водой и стали ареной первых антисемитских инцидентов. Толпа как бы сменила свой облик. Словно и не было трагизма сентября, совместно пережитого поражения, гибели государства. Kазалось, всё это ушло в глубины национального сознания, а на поверхность всплыла пена зависти, ненависти, мелких счетов. Откуда-то появились вдруг юркие личности, взвинченные, крикливые, со жлобскими манерами и блатным акцентом. Именно они чаще всего и определяли настроение толпы. И первые крики в очередях у суповых котлов: «Это юде!», обращенные к немецкому повару, стали провозвестниками избавления от кратковременных иллюзий межнационального мира.

Строители империи

Так начиналась жизнь еврейского населения оккупированной Варшавы, продолжавшаяся более трех с половиной лет. Она прослеживается день за днем, месяц за месяцем в воспоминаниях очевидцев, известных и безымянных хронистов гетто.
Мы имеем возможность заглянуть в этот мир глазами не только жертвы, но и палача, понять движущие пружины обоих миров, психологию их обитателей.
Разные стороны действительности откроются нам, словно разные этажи одного здания, где внизу – вопль голодных детей, трупы, тиф, бессильная ярость, неотвратимое скольжение к пропасти, а вверху – совещания в хорошо натопленных кабинетах, декреты, назначения, интриги, медленное движение бумаг и быстрый бег «Хорьхов».
С высоты верхнего этажа многое видится по-другому, и то, что внизу кажется...

Полную статью читайте в печатном выпуске газеты.
Подписка: http://www.evreyskaya.de/subscribe/

Михаил РУМЕР