Поэт-летописец

Исполнилось 90 лет со дня рождения Бориса Слуцкого

В независимых воспоминаниях двух друзей детства – одна и та же картинка: Боря, окруженный группой сверстников, что-то им с воодушевлением рассказывает. Этот мальчик уже с третьего класса стал известен в школе как заправский рассказчик историй... из истории. Увлечение серьезными стихами, до поры не своими, началось тоже очень рано. Интересен и источник обширных знаний странного ребенка: это книжные развалы базара. Питались же последние, вероятнее всего, из библиотек, брошенных людьми, бежавшими от революции. В свою очередь, источником денег для книг был тот же базар: мальчишка собирал и сдавал пробки и бутылки.

История и поэзия

Семья Слуцких поселилась в районе Конного рынка в Харькове, переехав сюда из Славянска, где старший сын Борис (у него были еще брат и сестра) родился в 1919 г. Тесная квартирка, пол которой – на уровне земли, а единственное окно выходит во двор. Двор же являет собой как бы продолжение рынка: шум, гам, стук соседней маслобойни, запахи рыбокоптильни. В таких же условиях живут многочисленные соседи. Семья Бориса, однако, несколько выделяется из своего окружения. Маму Александру Абрамовну отличают образованность и интеллигентность, которая проявляется во всём: в широте интересов, в воспитании детей, во взаимоотношениях с соседями. Так что ясно, в кого пошел мальчик, читающий после школы историю Ключевского или стихи из антологии русской поэзии (толстый том без обложки – одна из счастливых базарных находок).
Окончив школу, Борис уехал учиться в Москву:
Было полторы баллады
Без особого складу и ладу,
Было мне восемнадцать лет,
и – в Москву бесплацкартный билет
Залегал в середине кармана,
И еще полтора чемодана
Шмутков, барахла, добра
И огромная жажда добра.
Потом он бывал в Харькове лишь наездами. Но навсегда остался связанным с Харьковом огромный пласт первых жизненных впечатлений. Остался, чтобы стать гораздо позднее прекрасными стихами. Первые стихи – это, конечно, тоже Харьков. И жаль, что многие из них строгий к себе автор, который еще и стыдился неизбежной в этом возрасте любовной лирики, просто уничтожил. В харьковские годы сложились и остались навсегда основные черты личности Слуцкого. Как остался он верен своим первым детским пристрастиям – истории и поэзии (а именно их сплав и создал того Слуцкого, которого мы знаем), так осталась, к примеру, надолго и его привычка делиться с другими накопленным духовным багажом. А еще – пристальное внимание к текущей политике, вообще ко всему, что происходит вокруг. Для него это тоже история, только творимая здесь и сейчас. А еще была за душой у новоявленного студента Юридического института (а вскоре еще и Литературного: совмещал) огромная вера в идеи революции и верность – партии и Сталину, конечно, как главным носителям этих идей. Это потом Слуцкий признается в стихах, прежде всего себе признается:
Я, умевший думать, – не думал.
Я, приученный мыслить, не смел.
Ну а покуда пускай
...хвосты людей за хлебом –
Карточная система.
Но сразу за низким небом
Солнечная система.
Молодым был, наивным? Нет, таково было время. И пусть своими глазами люди видели ужасы недавней «добровольной» коллективизации, раскулачивания, а как раз в описываемое время – массовые репрессии против «врагов народа», но в правильность и праведность всего этого верило большинство.
Но были ли хотя бы сомнения? Да, были, и не только у Бориса Слуцкого. Более того, были даже – редчайший случай в те времена – бурные обсуждения в кругу друзей. Друзья эти – молодые поэты Михаил Кульчицкий (тоже бывший харьковчанин, студент Литинститута), Павел Коган, Давид Самойлов, Сергей Наровчатов. Друзья предполагали, что есть в происходящем какой-то высший смысл, который пока что по необходимости скрывается. Может быть, ввиду возможной войны. Единственное, что не оказалось в этих рассуждениях ложным, было ощущение надвигавшейся войны:
Та линия, которую мы гнули,
дорога, по которой юность шла,
была прямою от стиха до пули –
кратчайшим расстоянием была.
Недаром за полгода до начала
Войны мы написали по стиху
На смерть друг друга. Это означало,
Что знали мы. И вот – земля в пуху.
Морозы лужи накрепко стеклят,
Трещат, искрятся, как в печи поленья:
Настали дни проверки исполненья,
Проверки исполненья наших клятв.
Война началась и отодвинула на задний план всё, что прежде занимало друзей-поэтов.

«Стихов не пишу... по военно-уважительной причине»

Борис ушел на фронт добровольно, не воспользовавшись отсрочкой для сдачи выпускных экзаменов. Как юрист, он получил назначение следователем дивизионной прокуратуры. Но очень скоро понял, что категорически не желает им быть. Он ушел на политработу, что стало возможным, вероятно, благодаря перерыву в службе: уже в июле 1941 г. – первое ранение, потом несколько месяцев госпиталя. Позднее были еще ранения, и довольно тяжелые. На всю жизнь остался осколок в районе легкого, дававший о себе знать болями.
С войны Слуцкий привез мало стихов. «Стихов не пишу... по военно-уважительной причине более трех лет», – сообщает он в письме другу. К сожалению, долго не писались стихи и позже, после возвращения в Москву: мешали сильнейшие головные боли и бессонница. Заболевание, бывшее причиной этого, плохо поддавалось лечению. Не помогла и тяжелая операция, связанная с трепанацией черепа. Слуцкий считал, что спасла его «поэтическая дерзость»: он стал писать через силу, и стихи пошли, болезнь отступила. Многое у Слуцкого, включая стихи о войне, кажется написанным по горячим следам, но в самом деле создано позднее. Даты под стихами он почти никогда не проставлял. Вероятно, сознательно.
О войне писали многие. Это была выстраданная, совершенно естественная и – что греха таить – однозначно «проходная» тема, устраивавшая любых цензоров. Но как-то так получилось, что правда о войне поэта Слуцкого оказалась жесткой и неудобной, такие стихи безнадежно было и предлагать в печать. Потому что главным в этом словосочетании, так уж выходило, было не «о войне», а «правда». В частности – честные раздумья о том, какой ценой досталась Победа. Вот, к примеру, «Кропотово». А надо ли было за «головешки да угольки» класть горы трупов? Или «Расстреливали Ваньку-взводного»: справедливо ли расстреливали? Стихи Слуцкого о войне не могли быть опубликованы, но тем не менее читателя находили – они стали расходиться в списках.

«И срам, и ужас»

Между тем шло время, когда Сталин стал по новой раскручивать борьбу с собственным народом.
Удивительней всего законы были.
Уголовный кодекс
Брали в руки осторожно,
Потому что при нажиме
Брызгал кровью.
В отношении Сталина Слуцкий прозрел раньше многих, во всяком случае – до XX съезда. Вне сомнения, прозрению этому способствовала антисемитская кампания, развязанная Сталиным и непосредственно касавшаяся Слуцкого как еврея. Стихи его на эту тему, его антисталинские стихи тоже вскоре «пошли в народ» и тоже, естественно, в рукописном виде. Для тех, кому довелось читать их в те годы, это было не просто глотком свежего воздуха, а огромным событием духовной жизни. Как сказал ранее другой поэт, люди больше «не корчились, безъязыкие». Для евреев же это стало в какой-то мере еще и спасением чести.  Первые публикации стихов Слуцкого, сначала в периодике, появились только после смерти Сталина. Реабилитация «убийц в белых халатах» давала надежду на восстановление законности и вообще нормальной жизни общества. Слуцкий возвращался сам к себе. Возвращалась так свойственная ему способность и жажда веры: в идеи революции, в партию (он вступил в партию на фронте), в людей, наконец. Возвращалась жажда деятельности и служения долгу, как он его понимал.
Прежде всего это выразилось в публикации стихов, посвященных погибшим друзьям-поэтам. Из тесного их кружка с войны не вернулись Михаил Кульчицкий и Павел Коган. Кульчицкий занимал особое место в душе Слуцкого, а перед поэтическим даром погибшего друга преклонялся не он один: Высоко он голову носил, высоко-высоко.
Не ходил, а словно восходил,
Будто солнышко с востока.
Страстные – и прекрасные! – стихи возымели действие. О погибших поэтах заговорили, появились даже журналисты-следопыты, которые нашли и опубликовали их стихи.
Слуцкому писалось... Опыт жизни, войны, удачный опыт раскованности в творчестве (благополучный по случайности опыт, а могло бы, очень даже могло бы получиться иначе) требовали своего. Стихи-воспоминания, стихи-раздумья, стихи-портреты и моментальные снимки времени идут потоком. Но снова и снова как-то так получается, что многие из них – не для печати. Значит – в стол, до лучших времен. Но Слуцкий полон надежд, как и всё общество: «оттепель»!..

Полную статью читайте в печатном выпуске газеты.
Подписка: http://www.evreyskaya.de/subscribe/

Нинель ЛЕВАНДОВСКАЯ