Размышление о неуправляемости свободного мира

«…человеческая реальность
состоит не из времени и
пространства, а из неизвестно чьих шепотов,бормотаний,
выкриков и голосов».

Виктор Пелевин
«Зал поющих кариатид»


Способность западной цивилизации защититься от вторжения врагов или чуждых варварских норм поведения определяется не военными силами. Материальные силы свободного мира (с небольшой натяжкой можно эту цивилизацию называть и так) почти безграничны. Однако готовность западного человека следовать собственным принципам сегодня повсеместно сильно подорвана. Он и сам по временам не прочь повесить серьгу в нос, разрисовать татуировкой cвое тело и заткнуть рот оппоненту. Во всех европейских странах растет процент нео­нацистов, антиглобалистов, сатанистов и всяческих отщепенцев…
В таких условиях избиратель (благо в этих демократических странах кое-что еще зависит от избирателя) хочет от своего политического руководства какого-то прояснения, как говорят журналисты, «политического горизонта».
Однако в делах и речах современных политиков часто поражают логические несуразности, непоследовательность, отсутствие исторической перспективы – недостаток всего того, что, казалось бы, должно составлять основу профессиональных качеств общественного деятеля. Это часто дает рядовым гражданам основание пренебрежительно судить о политическом руководстве и ощущать свое интеллектуальное превосходство. Возможно, оправданное…
Издевательство над своим правительством даже вошло в джентльменский набор всякого западного интеллигента. Джорджа Буша американские интеллектуалы единогласно считали дураком. И Рейгана, кстати, тоже…
Однако что такое интеллект и каким образом его можно применить к реальности общественной жизни?
По-видимому, интеллект – это способность анализировать сложную реальность, выделять существенные тенденции в хаотическом потоке событий, распутывать клубки противоречий, различать главные и второстепенные скрытые мотивы и предвидеть последствия поведения людей и организаций. Одним словом, схематизировать. То есть упрощать. Несомненно, что это хорошо для понимания действительности. Многие интеллектуалы хорошо ее понимают…
Хорошо ли это для эффективного воздействия на нее? Непременно ли для такого воздействия необходимо детальное понимание? В этом как раз можно сомневаться.

Когда, выехав из России, я впервые посетил США, со мной захотели встретиться люди из «РЭНД корпорэйшн» (исследовательская фирма, которая составляет аналитические обзоры для правительства). Может быть, они рассчитывали узнать от меня какие-нибудь важные российские секреты?
Я пошел на встречу, уверенный, как и все советские диссиденты, что, наконец, открою глаза этим жалким, беспомощным либералам, которые спят на краю пропасти, куда вот-вот готов провалиться весь их демократический мир…
Обе стороны были разочарованы встречей. Оказалось, что я не могу сообщить об CCCР ничего такого, чего бы лихие ребята из «РЭНД» не знали. Обо всех аспектах советской жизни они были осведомлены гораздо лучше меня.
Я был поражен их осведомленностью и спросил: «Почему же ваш президент ведет себя и высказывается так, будто он ничего об СССР не знает и ничего в нем не понимает?» Вместо ответа эксперт, беседовавший со мной, приоткрыл дверь в соседнюю комнату и крикнул: «Бен, поди-ка сюда! Здесь у нас сидит парень, который верит, что наш президент, принимая решения и произнося свои речи, считается с нашими отчетами…» А с чем же считается президент?!

Экспертные оценки фактического состояния дел – вроде тех, что дает «РЭНД корпорейшн», – лишь один из факторов, влияющих на принятие ответственного решения.
Политическая реальность едва наполовину является материальной, а более чем наполовину – виртуальной, воображаемой и изображаемой.
Соподчинение элементов этой действительности не поддается строгому мышлению главным образом потому, что приходится учитывать как раз полностью нестрогое мышление многомиллионных соучаствующих масс. Это мышление только в исключительно редких случаях определяется волей политических деятелей. Скорее, политические деятели сами являются заложниками (а наиболее успешные – даже медиумами) спонтанно сложившихся массовых стереотипов.
Всякий предмет, приковывающий общественное внимание, всякое явление и всякое государственное устройство имеют три разных модуса существования: 1) что происходит на самом деле, 2) что люди об этом думают, 3) что профессиональные оценщики – реклама, массмедиа или журналисты, критики или эксперты – захотят нам представить. Три эти стороны одного образа редко находятся в гармоническом согласии, и относительный вес его компонентов в разных группах людей совершенно разный.
При современном уровне глобализации мы стоим перед почти непроницаемо вязкой общественно-политической реальностью, в отношении которой любое воздействие может оказаться катастрофическим по своим последствиям. Одновременно эта топкая трясина бесконечно податлива. Случайный локальный скандал или колебание биржи может изменить весь пасьянс.

Согласно одному из сюрреалистических рассказов Борхеса, при дворе китайского императора «все животные делятся на: а) принадлежащих императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) нарисованных кистью, д) сказочных и е) прочих». Подобно этому и политическая действительность состоит из: нераспознаваемых государственных интересов, неотличимых от личных интересов их представителей, случайно закрепившихся словесных штампов, военных возможностей, устоявшихся привычек обывателей, исторических народных обид, доходов коммерческих и массмедийных компаний, решений судов, повсеместных сознательных и непроизвольных дезинформаций, амбиций должностных лиц и журналистов, случайных недоразумений, зарплаты поденщиков и профессоров, качеств программистов и еще многих, многих прочих реальных и воображаемых элементов.
Какой бы отдельный аспект реальности мы ни выделили, окажется, что в единственном числе он не является решающим, и многие из них вступают в противоречие (или усиливающее взаимодействие) друг с другом.

Если в прошлом можно было приблизительно согласиться, что «любовь и голод правят миром», то сейчас в государствах «всеобщего благосостояния», особенно после успешной сексуальной революции, ничто уже больше миром не правит. Свободный мир стал неуправляем. Политическая жизнь стала не столько полем столкновения интересов социальных слоев, сколько полем столкновения амбиций профессиональных политиков. Моментальный успех стал единственным критерием для лидера. И склонность к компромиссу в ущерб здравому смыслу и собственному отдаленному будущему вошла в регулярную практику этой цивилизации.
Серьезное отношение ООН к требованиям палестинских организаций, которое в 1947 г. диктовалось условиями назревающей холодной войны и открывало СССР редкий шанс протянуть руку на Ближний Восток, уже и тогда означало многообещающую уступку требованиям террористов изменить в их пользу европейские критерии. Существовавшие тогда же в Германии организации беженцев из Судет, Силезии и Польши в просоветских массмедиа раздраженно называли «реваншистскими».
Представим себе теперь, что миллионы этих «реваншистов», насильно выселенных из своих домов и переживших кровавые погромы и бескровные изнасилования, отказались от вживания в чуждый им образцовый порядок западных земель Германии, пренебрегли судьбой детей и внуков и решили потратить жизнь на массовые протесты и террор. Разгневанные немцы-пруссаки из Померании и Кёнигсберга взрывались бы в берлинском и пражском метро и захватывали советских, польских и чешских заложников на международных авиалиниях. Требовал бы тогда ООН вернуть «обездоленному прусскому народу» Восточную Пруссию?..

Все преобразования в пользу прогресса в прошлом происходили в результате деспотической, едва ли не преступной активности элитарных групп и отдельных деспотов, выбрасывавших массы людей из их традиционных ячеек и превращавших их в резервную рабочую (или военную) силу, которую можно сосредоточить для использования в новом направлении. Огораживания в Англии, войны с индейцами в Северной и Латинской Америке, вывоз негров-рабов из Африки, преобразования Петра I и Сталина в России имеют один и тот же смысл – мобилизации и переориентации больших масс населения на иной (потенциально более динамичный) образ жизни (или смерти).
Все эти действия, спустя столетия справедливо трактуемые как злодейства, были возможны лишь в той мере, в какой бóльшая часть вынуждаемых к переменам людей, не имела собственного голоса.
Атмосфера последних ста лет, зависящая от общественного мнения, препятствует всякому реальному изменению, ибо всякое рациональное, инициированное сверху изменение общественных условий возможно лишь насильственно. Оно неизбежно ущемляет интересы какой-то части населения, успевшей приспособиться именно к этим условиям. А всякое насильственное изменение (например, переселение), не согласованное с его жервами, есть – по современному определению – преступление властей.
Михаил Горбачев, который на Западе оценивается как прогрессивный герой, давший свободу своему народу, воспринимается самим этим народом чуть ли не как преступник, нарушивший их цветущее существование на полдороге к полному торжеству справедливости в мировом масштабе. Только умелое манипулирование и изощренная демагогия спасли Ельцина от победы коммунистов на выборах… И это после всех разоблачений преступлений прежних режимов!
Любые изменения болезненны для какой-нибудь части населения. Особенно болезненны они для той части, которая...

Полную статью читайте в печатном выпуске газеты.
Подписка: http://www.evreyskaya.de/subscribe/

Александр ВОРОНЕЛЬ