Литературная хроника одного эксперимента

Их было 25 человек – 20 мужчин и пять женщин… Группа существовала уже пять лет, все пять лет готовясь к этому дню. Большинство приехали из Центральной Европы, несколько человек из России, Польши, с Балкан…
Ядро группы образовалось на пароходе по пути из Триеста в Хайфу. Прибыв в Палестину, они зарегистрировались в сельскохозяйственном отделе Гистадрута и были внесены в список групп, ожидающих очереди на получение земельных участков, купленных Национальным фондом. В Национальный фонд средства поступали из голубых копилок, имевшихся во всех синагогах мира и других местах, где собирались евреи, а также из частных пожертвований. Участки, приобретенные Национальным фондом, представляли собой по большей части брошенную землю, болота, песчаные дюны, безводные пустыни и камни…
В ожидании своей очереди на получение участка группа работала как наемная рабочая сила, но уже в этот период их зарплата шла в общую кассу, а жили они коммуной. Временами группа разделялась: одни работали на поташной фабрике у Мертвого моря, другие на апельсиновых плантациях Самарии, третьи проходили профессиональное обучение в одном из старых кибуцев в долине Изреэль. Потом группа объединялась. И всё это время они считали себя одной семьей. Их средний возраст по прибытии в страну был 18 лет, сейчас 23 года…
Они приехали юнцами, теперь это были закаленные жизнью мужчины и женщины».
Так начинается одна из глав романа Артура Кестлера «Воры в ночи». У романа подзаголовок «Хроника одного эксперимента», достаточно точно определяющий жанр и сущность этого повествования, насыщенного реальными подробностями создания и существования кибуца «Башня Эзры», прототипом которого послужил расположенный в Галилее и существующий по сей день кибуц «Эйн Ха Шофет». Только сейчас в нем не 25, как было в самом начале, в 1937 г., а 676 человек, хозяйствующих на 138 га возрожденной земли.

Самая большая награда писателя

Артур Кестлер имел право писать хронику этого эксперимента. Венгерский еврей, студент, он 18-летним, будучи очарованным идеей сионизма, приехал в 1926 г. в Палестину, вступил в кибуц «Хефциба», но не прошел обязательного испытательного срока, так как, по воспоминаниям его товарищей, «был индивидуалистом и совсем негодным для жизни в коллективе». Потом Кестлер снова и снова, уже работая в Европе журналистом, приезжал в Палестину, жил в кибуцах, собирал материал для романа «Воры в ночи», получившего широкую известность. И в конце концов он смог сказать после образования Государства Израиль знаменательные слова: «Я ощутил глубокое удовлетворение, узнав, что некоторые из членов Комиссии ООН, высказавшиеся за образование еврейского государства в 1947 г., потрудились прочесть роман «Воры в ночи» и что книга оказала на них определенное влияние. В тяжелые минуты, когда я спрашиваю себя, добился ли чего-нибудь стоящего за 48 лет своей бурной жизни, этот факт…утешает меня в моих сомнениях. О большей награде за свой труд писатель мечтать не может».

Страсти по социализму

«В ворах в ночи» можно найти подробности жизни кибуца 1930-х гг. Площадь укрепленного двора на вершине холма – 4000 кв. м – 40 соток по российским дачным меркам.
В первом же ночном бою с арабами, состоявшемся через несколько дней после высадки кибуцного десанта на холм, был убит один человек из состава первой группы, а всего за первый год погибло четверо, один – от сыпняка, двое – во время ночных нападений, один замучен, когда шел в одиночку (его, прежде чем убить, кастрировали, выкололи глаза).
Первые каменные строения – коровник и детский сад, в котором было пятеро малышей.
Первые источники дохода – урожаи пшеницы и ячменя с трех акров (это примерно 1,2 га) земли, молоко и масло от коров, овощи с огорода и зарплата нескольких кибуцников, работающих на хайфской цементной фабрике. Считается, что первые три года кибуц будет работать с убытком и только на пятый год начнет выплачивать арендную плату за землю и ссуду Национальному фонду.
Рабочий день восьмичасовый. В субботу – выходной.
Отношения с «материнским» кибуцем сложные. Вообще-то связь сохраняется. Новички ездят к соседям на концерты филармонического оркестра, гастролирующего по поселениям, одалживают технику, из-за чего бывают порой конфликты – вернули грузовик с поломанной рессорой. Но это пустяки, главное – политические разногласия.
Новый кибуц входит в объединение коммун, которое поддерживает левоцентристскую социалистическую партию МАПАЙ (аббревиатура «Мифлегет поалей Эрец-Исраэль» – Рабочая партия Израиля), а старый – относится к объединению «Хашомер Хацаир», на основе которого создана левосоциалистическая партия МАПАМ («Мифлегет поалим ха-меухедет» – Объединенная рабочая партия). Разница в аббревиатурах – в одной последней букве, да и в полных названиях эта разница невелика, обе партии – рабочие, только одна центристская, а другая – на левом фланге. Но такой сдвиг – из центра влево – определял разное отношение ко многим политическим реалиям и прежде всего – к Советскому Союзу.
И вот после филармонического концерта, который, казалось бы, своей симфонической классикой должен вселять умиротворение и успокоение в души, в читальном зале старого кибуца (там, конечно же, библиотека с читальным залом, это одно из обязательных заведений в кибуцах) разгорается яростный спор о России. Мапаевцы говорят об однопартийной системе в стране победившего социализма, неравенстве доходов, массовых арестах (действие происходит как раз в 1937 г.), предательстве по отношению к республиканской Испании. Но у мапамовцев свои контраргументы. Обвинения против троцкистской оппозиции лживы? Но всякая оппозиция в рабочем государстве априори контрреволюционна. Неравенство зарплаты и привилегии бюрократии? Необходимо стимулировать производство временными мерами.
Очень трогателен диалог двух женщин:
– В России поощряют буржуазное разложение вроде губной помады, пудры и крема.
– Здоровый пролетарский секс противостоит проституции буржуазного брака.
А сколько страстей кипит вокруг колхозов. «Если мы в Палестине можем строить коммунизм в чистом виде на территории, находящейся под властью капиталистической Англии, то почему русские энтузиасты не могут таким же образом экспериментировать на территории Советской России», – спрашивают одни. «Советские колхозы не следует смешивать с нашими кибуцами», – отвечают им другие. Там социализм пришлось строить с отсталым населением, а наши кибуцники – избранные, элита.

«Сила дождя»

Надо сказать, что в Израиле существовала целая литература, посвященная жизни кибуцев со всеми их страстями и проблемами, как в Советском Союзе имелась так называемая деревенская литература с поколениями писателей-деревенщиков. Не будем говорить о художественных средствах обеих литератур. Отметим только, что израильтянам в неменьшей степени, чем их российским коллегам, свойственен был пропагандистский пафос эпохи социалистического реализма. Это теперь, в 1990-е и 2000-е гг. появились такие писатели, как Меир Шалев с его изощренной прозой, а в 1940-е – 1960-е гг. кибуцианская литература была искренна и топорна, несла в себе восторг неофитов, что не отменяло ее документальной достоверности.
Моше Шамира можно считать типичным представителем этой литературы. Он родился в 1921-м , долгие годы провел в кибуце, сражался в войне за независимость своего государства, занимался журналистикой, политической деятельностью, прожил долгую жизнь, став классиком ивритской литературы.
В рассказе Моше Шамира «Сила дождя» – живописные картины ливня: вади, по которому катится бурлящий поток, мягкая и топкая пашня, пропитанная влагой, мощные тракторы с сеялками, стоящие в боевой готовности под навесами, и разговоры людей, распивающих чаи в столовой, мающихся от безделья и ищущих выход в этой очевидной для всех отчаянной ситуации – не посеем – останемся без хлеба.
Между тем в соседнем арабском селении уже всё закончили и играют свадьбы. Там работают по старинке – сеют вручную, скребут землю примитивным плугом с запряженной худой низкорослой лошадкой. Так, может, привлечь на помощь феллахов, решают кибуцники, пусть они помогут нам посеять вручную, а мы по весне поможем их вспахать землю своими тракторами. В конце рассказа – картина совместной работы арабов и евреев – эдакий апофеоз единения.

Поколение Пальмаха

Моше Шамир – типичный представитель израильских писателей поколения Пальмаха. Так назывались ударные части военизированной организации Хагана, на базе которой в дальнейшем были созданы израильские вооруженные силы. Эти писатели, участники Войны за Независимость, принесли с собой в ивритскую литературу созвучную времени героическую тему. Наиболее известными среди них были С. Изхар, Хаим Гури, Ханох Бартов, Беньямин Тамуз, Аарон Мегед, Йорам Канюк, Игаль Мосинзон. Их творчество можно считать «стартовой точкой» культурной жизни современного Израиля.
Тематику их творчества составляют, главным образом, Война за независимость и предшествовавшая ей борьба ишува с мандатными властями. В большинстве своем сами писатели – активные участники этой борьбы и битв за право Израиля на существование. Им была присуща упоенность великим свершением еврейской истории – восстановлением государственного бытия своего народа. В их рассказах, повестях и романах уделяется внимание не столько переживаниям отдельной личности, сколько настроениям коллектива, спаянного единой идеологией, жизнью в кибуце, общим боевым заданием.
Литература этого поколения проникнута сознанием начала новой эры в еврейской истории – эры самостоятельности, что вызвало появление нового литературного героя – полного жизненных сил гордого еврея, уроженца Эрец-Исраэль. Поэтому для произведений этого поколения писателей характерен полный отрыв от традиций и психологии, выработавшихся за время двухтысячелетнего пребывания евреев в галуте. Именно они и создавали кибуцную литературу, которая при всей иллюзорности многих своих надежд дает возможность заглянуть во внутренний мир коммун, уже созревших и сформировавшихся к 40-м – 50-м гг. и прошедших через этапы становления и войн.

Личность и коллектив

Почти все 12 авторов сборника рассказов «Маковый холм» долгие годы, а иные и всю жизнь, прожили в кибуце, что не помешало некоторым из них стать известными писателями, обладателями национальных и международных литературных премий. Кибуцное бытие для них – это не материал, собираемый и осваиваемый писателем для воплощения в своем художественном произведении, а часть их собственного существования, их собственных проблем, которые они выплескивают в творческое пространство рассказа или романа. Будь то судьба поля, захваченного иорданским противником во время Войны за независимость и отвоеванного кибуцниками «Цви Арад» («Маковый холм») или пропахиваемая тремя халуцим пограничная борозда, очерчивающая землепользование нового кибуца в пустыне Негев (Йонат и Александр Сенет «Удел») – в каждом сюжете ощутим пафос личного переживания, личного опыта. Тема земли – ее освоения, расширения жизненного пространства – одна из основных, постоянно животрепещущих в кибуцианской литературе.
Не менее значительна и тема внутренней жизни, коллектива и личности, за которой встает одно из главных слагаемых коммунального проекта – переделка человеческой природы.
Рассказ Ханоха Бартова называется «Наш товарищ Лахадам возвращается с войны». Война, судя по всему, Вторая мировая, а Лахадам – простой кибуцный парень, вернувшийся с нее другим человеком – веселым, раскованным, повидавшим большой мир с его радостями и соблазнами и внесшим эти соблазны и эту свободу поведения в аскетическую атмосферу коллектива. Он возвращается на работу в плодовый сад и работает как все, но вот живет не как все. Вечером в его комнате – звуки радиопатефона (предмета, между прочим, запретного для индивидуального пользования) и запах кофе, сваренного в импортной кофеварке, на которую также надо просить разрешения у секретариата кибуца. И сервиз для кофе, и большой ковер, и целая библиотека художественных альбомов – всё это он привез с войны и всем этим пользуется сам. А когда смолкает патефон, звучит гитарный напев – шотландские и французские песенки, итальянские романсы. Лахадам поет и угощает молодежь, которая набивается в его комнату, всякими заморскими напитками – для парней кубинский ром и бренди, для девушек – ликер кюрасао или вермут. И весь-то вечер допоздна из комнаты доносится музыка и звонкий девичий смех, разрушающий тишину сонного отдыха весь день тяжело работавших людей.
Вот этот смех больше всего и волнует кибуц. Парни постепенно перестали ходить к Лахадаму, а несколько девушек стали постоянными посетительницами его комнаты. И что там происходит, за кем ухаживает хозяин, нет ли поводов для ревности у парней? Да и вообще эти сепаратные вечеринки нарушают принципы коллективного общежития. Никто не против пения, музыки, танцев, но ведь есть самодеятельные кружки, организованные мероприятия.
– Каждое общество обязано поддерживать механизм самообороны, – говорит идеолог кибуца, глава педагогической комиссии Гинка, – и упорно защищать свои основные ценности, иначе оно рухнет, как стол, изъеденный жучком. У нас есть свой особый стиль жизни, свой образ жизни, и тот, кому это не по душе, имеет право выбирать, что ему больше нравится… Вокруг ущербной личности Лахадама собираются те, кто склонен к истерии. Я уверена, что он решил расшатать основы нашей жизни…
Всё это произносится всерьез, с убежденностью пионервожатой, наставляющей класс на пионерских сборах моего советского детства, с логикой армейского старшины – «сегодня ты воротничок не подшил, а завтра родину продашь», с пафосом революционных ригористов, полагающих, что они строят новое общество, утверждают новую мораль.
Нет ни одного утопического проекта, который не утверждал бы наряду со строительством нового общества воспитание нового человека. И кибуц не составлял исключения. Парадоксальным противоречием кибуцианской действительности было сочетание демократизма (всё решается на общем собрании, власть руководителей не превышает двух лет, по истечении этого срока члены секретариата превращаются в рядовых работников) с диктатом коллектива, доходящим до подавления личности.
Причем конфликт индивидуального начала с коллективистским проявляется вовсе не обязательно в поступках, обозначающих бунт личности. В рассказе С. Изхара «Эфраим возвращается на люцерну» собрание убеждает кибуцника, выращивающего кормовые травы, не переходить на другую работу, на что он имеет право по прошествии трех лет. Весь разговор происходит в мягких тонах. Посмотрите, как его убеждают, как вкусно изображают картину чередования работ: «Еще годик, Эфраим, один только годик… Не мне тебе рассказывать, как быстро бежит время. Не успеешь оглянуться – и прошла неделя, и еще неделя. Вот мы уже пашем, собираем маслины. Вскоре пойдут дожди, станет холодно и слякотно. Начнем сеять, а тут уже подоспела пора сбора апельсинов, затем наступит жатва, пришло время сбора винограда, и… прошел год».
Но тяготы Эфраима не только в монотонности и однообразии работы.
Он мечется, ищет себя, понимая, что уход с поля люцерны в цитрусовый сад лишь на время смягчит его душевные метания, а затем лишь усилит прежнюю жажду свободы, стремление скинуть гнет идеологии, всех этих разговоров об общественной морали, укреплении братских чувств, о том, что интересы коллектива выше интересов личности.
В рассказах Бартова и Изхара ничего особенного не происходит; мы так и не узнаем, удалось ли Гинке исключить бунтовщика Лахадама из кибуца, да и Эфраим в конце концов остается на люцерне. В обоих повествованиях дается лишь абрис проблемы, напоминается, что не всё так спокойно в «датском королевстве» и что такого рода ситуации могут служить причинами ухода людей из кибуца. А тема ухода, несомненно, волнует авторов сборника.
В семье кибуцника Реувена, героя рассказа Цви Луза «Шломит» – конфликт. Его жена Шломит хочет жить «в тихом и культурном пригороде… Там приятные дома, каждый на одну семью, просторные дворы с палисадниками и фруктовыми деревьями, небольшой чистый торговый центр, хорошее автобусное сообщение и приличная школа для детей». В кибуце, в Долине жить тяжело. «Тут трудный климат. Тут трудные люди. Молчаливые, но иногда их прорывает. Казалось, они всегда ищут какую-то внутреннюю правду» Но Реувена Долина держит. Здесь могилы его родителей, и живы еще ветераны, создававшие кибуц. А ночью можно почувствовать, «как за домами и хозяйственными постройками созревают почвы, темные и простые в своей сущности; и они требуют, чтобы ты их обрабатывал, чтобы ты их любил, чтобы ты был им предан, как божеству».
Семейный конфликт развивается. Шломит уходит с детьми к своим родителям в город. Реувен на месяц приезжает к ней, но потом возвращается в кибуц. Долина зовет.
Коллизия – знакомая со времен, когда в советской литературе господствовал социалистический реализм. Муж после окончания института готов ехать на стройку коммунизма или на целину, а жена хочет остаться в своем мещанском городском мирке. Но в рассказе Луза эта коллизия не теряет своей достоверности, ощущения жизненности и угрозы, которая неизбежно приходит во всякий утопический эксперимент со стороны человеческой природы и разрушает или трансформирует эту утопию.
Такова эта литература, в значительной мере ушедшая в прошлое, но отразившая весьма важный этап формирования израильского общества и государства.

Михаил РУМЕР