Его называют русским ПаганиниЗнаменитый скрипач Вадим Репин рассуждает о своем отношении к музыке, верности традициям и влиянии на его творчество Иегуди Менухина
Музыкальные критики давно окрестили Вадима Репина русским Паганини и назвали лучшим среди живущих скрипачей. Он родился в 1971 г. в Новосибирске. Начал учиться играть на скрипке в пятилетнем возрасте у Натальи Гатиатулиной, но вскоре перешел учиться к профессору Новосибирской консерватории Захару Брону. В 1982 г. Вадим выиграл юношеский конкурс скрипачей им. г. Венявского в Люблине (Польша), а в 1989 г. стал победителем одного из самых престижных музыкальных конкурсов в мире – Международного конкурса имени королевы Елизаветы в Брюсселе. В том же году он вместе с семьей З. Брона и другими его учениками – Максимом Венгеровым, Николаем Мадоевым и Натальей Прищепенко – переехал в немецкий Любек. В настоящее время музыкант живет в Швейцарии и Италии, постоянно гастролирует по всему миру, выступая в самых известных концертных залах. Нам удалось побеседовать с Вадимом Репиным после его концерта с Бамбергским симфоническим оркестром в гамбургском Laeiszhalle-Musikhalle.
– Вадим, вашим наставником был выдающийся педагог Захар Брон, воспитавший целую плеяду знаменитых скрипачей. В его классе царил дух конкуренции, который подстегивал вас и ваших коллег, или это было, скорее, профессиональное содружество?
– Прежде всего, это зависело даже не от педагога, а от пребывания в классе моих талантливых соучеников, которые очень быстро развивались и накапливали опыт. В первую очередь приходит на ум Максим Венгеров, но были и другие способные ребята, поэтому конкуренция, конечно, присутствовала. Когда ты слышишь, что в соседней комнате кто-то уже здорово играет, волей-неволей приходится подтягиваться и хочется даже перепрыгнуть его. При этом мы все были очень дружны и часто выступали вместе. Так что, я думаю, присутствие всех нас, так сказать, в одной «конюшне» способствовало более прогрессивному росту каждого в отдельности.
– А какая мотивация исходила от педагога?
– Он ставил задачи. В моем случае, например, часто давал какое-то сложное произведение за неделю до концерта: «Делай что хочешь, но необходимо выучить! Если нужна моя помощь, приходи на урок». Поэтому выбора не оставалось, занимался самостоятельно, выкладываясь по максимуму. Кроме того, на уроках педагог давал очень ценные советы.
– В 1988 г. в 17-летнем возрасте вы стали самым молодым победителем престижнейшего Международного конкурса имени королевы Елизаветы в Брюсселе за всю его историю. Можно сказать, что эта победа послужила началом вашего восхождения на музыкальный олимп?
– Трудно сказать. С одной стороны, конкурсы – это удача: повезет – не повезет. С другой стороны, в ситуации, когда живешь очень далеко (как в моем случае – в Сибири), получить на себя свет рампы – это, наверное, единственный шанс, чтобы произошла какая-то вспышка. Но опять же, риск очень велик. Сейчас я могу вспоминать об этом с улыбкой, потому что вышел из этой схватки победителем, «на белом коне», но тогда всё казалось гораздо сложнее. Я имею в виду и особенности менталитета, и необходимость прохождения отборочных туров, не говоря уже про груз ответственности. Страна тебя посылает на конкурс, так что отступать некуда, только победа! Это тоже очень довлело надо мной.
– Говорят, на конкурсах нужно побеждать прямо с первого тура, вы тоже так считаете?
– И да, и нет. Вообще говоря, всё зависит, конечно, от ситуации. На каждом конкурсе своя политика, так как среди конкурсантов почти всегда присутствуют студенты сидящих в жюри профессоров. Моим доброжелателем в жюри оказался Игорь Ойстрах, хотя я не был его учеником. Очень хороший совет я получил от моего педагога З. Брона: в первом туре особо не выделяйся, иначе скинут как особо опасного, а начиная со второго тура, нужно бить во всю колодку, потому что там уже никак нельзя оскандалиться в присутствии радио и телевидения. Но это всё присказки. А когда оказываешься на сцене, уже ни о чем не думаешь, кроме как о желании сыграть наилучшим образом и сделать со своей стороны всё возможное для победы.
– Вы сказали, что для вас, мальчика из далекого Новосибирска, конкурс стал единственной возможностью громко заявить о себе…
– Да, с одной стороны это так, но позвольте мне сделать небольшую поправку. Дело в том, что до Конкурса королевы Елизаветы мы, ученики Брона, уже вели плодотворную концертную жизнь. Я помню, что к тому времени успел сыграть в Карнеги-холле, побывать в Токио, Вене, Париже, Лондоне и Берлине. Так что конкурс был своего рода следующей ступенькой, закономерным развитием. И потом, не следует забывать, что успех лишь мимолетный, если пользоваться только этой победой, ведь через несколько лет состоится следующий конкурс, выберут нового победителя, на которого переключится свет рампы. Поэтому пришлось принимать много важных решений, чтобы оставаться на виду.
– Оглядываясь назад, как вы думаете, если бы вы не уехали вслед за своим педагогом в Германию и не остались в Европе, сложилась бы ваша международная карьера так же успешно? Или возможности добиться всемирного признания, оставаясь в России, более ограничены?
– Даже не знаю. Мы никогда не эмигрировали, а сам факт того, что мы жили в Европе, по сути ничего не менял.
– Неужели не появилось больше возможностей показаться нужным агентам?
– Агенты уже тогда сами за нами бегали, поступало множество предложений. Просто, перебазировавшись в Европу, мы облегчили себе передвижение. К примеру, добраться на концерт в Париж из Гамбурга куда легче, чем из Новосибирска. Но в плане карьеры никакой разницы я не ощутил. Я никогда не смотрел на это с точки зрения иммигранта, не считая себя таковым. Более того, вот уже второй год свободное время я провожу преимущественно в Москве.
– Вернемся к вашей концертной деятельности. Сейчас вы играете на скрипке Von Szerdahely 1736 г. работы мастера Гварнери дель Джезу…
– Не совсем так. Вот уже месяц как я играю на новом для меня инструменте: скрипке Гварнери под названием Bon Jour 1743 г. Вы первые, кто об этом напишет.
– Интересно! Вы как-то сказали о вашей скрипке, что она служит продолжением ваших рук. Как по-вашему, не возникает ли у музыканта своего рода зависимость от инструмента, привыкание к определенному звуку, тем более если речь идет о такой уникальной скрипке, как ваша?
– Несомненно, у музыканта всегда развиваются особые отношения с инструментом. Для меня в первую очередь важна собственная удовлетворенность, то есть когда инструмент отвечает твоим фантазиям. Во-вторых, в какой-то момент встает вопрос техники, когда тобой движут не мышцы и не сам инструмент, а, скорее, идеи. Самоцель для меня – незаметное присутствие техники, чтобы инструмент служил вспомогательным элементом, внушающим уверенность, но не заменял основного. Поэтому дорогие известные инструменты очень часто хорошо звучат в руках настоящих исполнителей. Особое значение приобретает суть, индивидуальность, «личность» инструмента, ведь каждый инструмент по-своему отвечает на прикосновение, кто-то быстрее, кто-то медленнее. Например, скрипки Страдивари всегда очень сладкие и волшебно звучащие. Как мне кажется, скрипки Гварнери более приземистые, но, при наличии у музыканта опыта и соответствующих технических возможностей, они не уступают инструментам работы Страдивари в своей магической сладости и элегантности.
– Как я понимаю, вы предпочитаете Гварнери…
– Да, играть на его инструменте всегда было моей идеей фикс. Возможно, это связано с моими музыкальными пристрастиями в отношении исполнителей – скажем, Хейфец, Менухин, Крейслер. В моем случае это предпочтение, проверенное опытом.
– Иегуди Менухин, с которым вы записали концерты Моцарта, сказал как-то, что вы «действительно лучший, самый совершенный скрипач» из тех, которых он слышал. Не могли бы вы подробнее рассказать о ваших контактах с маэстро Менухиным и о том влиянии, которое он оказал на вас?
– В последние несколько лет его жизни нас связывало тесное сотрудничество, мы много выступали вместе и, как вы уже заметили, совместно записали компакт-диск Моцарта. Для меня это была очень интенсивная и важная пора, если учитывать, что Менухин – один из кумиров, которого я знал и слушал в записях с детства. Личность, которой восторгался! А потом такой подарок судьбы: иметь возможность с ним общаться, за ним наблюдать! Я многому научился у Менухина, в первую очередь в том, что касается отношения к музыке и к публике. Музыка – нечто большее, чем просто выйти на сцену и сыграть. Когда летишь двенадцать часов в самолете, прилетаешь без сил и должен выступать, кажется, что можно и «на автомате» отыграть, но первичное уважение к публике, своего рода долг перед ней, заставляет забыть обо всех жизненных трудностях и каждый раз выкладываться на все сто процентов. И потом, в последнее время у меня происходит переоценка музыкальных ценностей, так что я исполняю в основном те произведения, в которых, что называется, души не чаю. Поэтому каждый концерт для меня нечто особенное в плане музыки, из которой я могу черпать вдохновение.
– В связи с этим, на ваш взгляд, музыкант – это профессия или призвание?
– Наверное, это выбор… Наблюдая за Иегуди Менухиным, я окончательно понял, что музыка – это не профессия, а стиль жизни. Это искусство для людей, а не исключительно для себя. Накапливая опыт, я не то чтобы привыкаю к той эмоциональной отдаче, которая происходит во время концертов, но мне ее даже не хватает. Получается нечто вроде наркотической зависимости.
– Не могли бы вы в двух словах описать основные отличительные черты русской и западноевропейской скрипичной школы?
– Вопрос школы я, честно говоря, всегда стараюсь обходить стороной. Ведь что такое, по сути, школа? Просто есть отдельные педагоги, которым удалось воспитать целое поколение прекрасных музыкантов. И это абсолютно не связано с географическим местоположением. Поэтому речь, скорее, должна идти не о школе, а о традиции. Я пытаюсь следовать традициям Рихтера, Ойстраха, творчество которых еще в советские времена вызывало у меня поклонение и уважение. В каком-то смысле это традиция бескомпромиссности самого искусства классической музыки. Ведь музыка – понятие всеобъемлющее: сколько музыкантов, столько направлений. Так что мое кредо – быть верным серьезности классической музыки и ее репертуара.
– Вы занимаетесь музыкой с пятилетнего возраста. Вас еще в детстве отличали такие качества, как усидчивость и работоспособность, или поначалу заставляли заниматься родители?
– Конечно, трудно представить, чтобы маленький ребенок в восемь-девять лет занимался по шесть часов в день. В моем случае это была комбинация разных факторов. Во-первых, моя мама всегда следила за тем, чтобы определенное время я посвящал игре на инструменте. Не будучи музыкантом, она не могла дать практических советов, зато для нее имело значение, сколько часов я отыгрываю на скрипке, так сказать, вживаюсь в инструмент. Безусловно, огромная заслуга принадлежит моему педагогу З. Брону, ведь он практически постоянно держал нас на сцене. Когда в раннем возрасте осознаешь конечную цель – хорошо сыграть концерт перед аудиторией – это особенно подстегивает. Стоит только подумать о том, что у тебя произведение еще не выучено, и если, не дай бог, во время выступления вдруг остановишься и не справишься, сразу понимаешь, что лучше лишний час позаниматься, чтобы не ударить лицом в грязь. Кроме того, трудность репертуара тоже играет определенную роль, когда видишь, что невозможно исполнить произведение, но необходимо что-то делать, чтобы всё обязательно получилось.
– А сколько времени в среднем уходит на регулярные занятия? Сейчас вы занимаетесь больше или меньше, чем раньше?
– Всё больше и больше, к сожалению. Шире репертуар, больше задач и требований к самому себе.
– В числе дирижеров, с которыми вы работали, самые известные имена. Какие дирижерские качества для вас, как для солиста, наиболее ценные? С кем из дирижеров у вас сложились гармоничные творческие отношения?
– Я могу точно сказать, чего я не люблю в дирижере. Когда у него задача – как можно более гладко саккомпанировать, чтобы всё было сыграно тютелька в тютельку вместе. Для меня предпочтительнее дирижер, имеющий собственную концепцию произведения, с которой можно поспорить или же вступить в какой-то диалог. Случается по-разному: даже два полярных подхода могут удачно сложиться вместе, но могут и разойтись. Например, первый раз встретившись с Риккардо Мути для репетиции скрипичного концерта Бетховена, мы сели за инструменты с партитурой: он за роялем, а я на скрипке. Решили сначала немножко поиграть, попробовать, а дальше поговорить на эту тему. В итоге мы на одном дыхании сыграли весь концерт! У нас как-то всё совпало, поэтому именно с ним я хотел записать этот концерт. Года полтора назад вышел наш совместный диск с маэстро Мути и оркестром Венской филармонии.
– А что вы больше всего цените во взаимоотношениях с дирижером?
– Важно, чтобы это была яркая личность и чтобы получался диалог на сцене, а не просто аккомпанемент, под который ты играешь.
– Вы рискованный человек в том, что касается исполнения современной музыки? Часто ли композиторы доверяют вам первое исполнение своих произведений?
– Да, вот как раз пару дней назад мне прислали ноты: английский композитор Джеймс Макмиллан написал для меня концерт. Премьера состоится в марте 2010 г. в Лондоне с Валерием Гергиевым и Лондонским симфоническим оркестром. Сейчас я разбираю этот концерт самостоятельно, а в январе мы встречаемся для обсуждения с композитором. По-моему, получается очень интересно, я с нетерпением жду премьеры. Кроме того, в позапрошлом году в Америке написали концерт специально для меня. Еще был проект, в рамках которого несколько композиторов, таких как Джон Адамс, Родион Щедрин и др., написали сольные произведения для скрипки.
– Я знаю, что вы исполняли «Офферториум» Софьи Губайдуллиной с Бостонским и Бирмингемским симфоническими оркестрами.
– Действительно. Я очень люблю это произведение!
– В последнее время концерты классической музыки посещает в основном публика старшего поколения. Видите ли вы способы привлечения молодежи к классике?
– По-моему, сейчас много хороших инициатив в этом направлении. Например, я очень часто даю согласие на присутствие школьников во время моих репетиций с оркестрами для того, чтобы они получали представление о репетиционном процессе. Я вижу в этом пользу. Кроме того, еще с Менухиным мы пропагандировали в ЮНИСЕФ проект, призванный законодательным образом придать музыкальному образованию в начальных школах такой же важный статус, какой имеют, скажем, математика или география. Ведь музыка не менее важный для умственного развития и культурного воспитания детей предмет. Я по сей день пытаюсь воплотить в жизнь эту идею и не теряю надежды на успех.
– Ваша программа Carte Blanche, исполненная в парижском Лувре с участием цыганского скрипача Роби Лакатоша, награждена премией за лучшую живую запись камерной музыки. Расскажите, пожалуйста, подробнее, как возникла идея создания этого необычного проекта.
– Речь идет о серии моих концертов в Лувре, посвященных разным композиторам. Среди них были вечер Брамса, вечер Шуберта, вечер французской и русской музыки. Мы записывали все концерты, а потом решили выпустить компакт-диск. Один из этих концертов посвящен скрипке, ее воплощению в разных эпохах. Для участия в нем среди прочих я пригласил ансамбль Роби Лакатоша. Получилась такая сборная программа: мы играли всевозможные обработки, начиная с чардаша и заканчивая цыганскими мелодиями, которым он научил меня на слух. Мы просто импровизировали на сцене. Я представил скрипку другого профиля, другого направления.
– У вас более ста выступлений в год…
– Не более. Сто – это лимит!
– Интересно было бы узнать, какие концерты вы любите посещать в качестве слушателя?
– Я посещаю довольно много культурных мероприятий. Особенно люблю бывать на театральных постановках в Москве. На русском языке мне всё настолько понятно, что можно намного лучше оценить, чем, скажем, по-немецки или по-французски. Я хожу на интересные спектакли и на английском языке, к примеру, в Лондоне или Нью-Йорке. Но признаюсь, что в России театр доставляет мне еще большее удовольствие. Часто хожу в Большой. Когда встречаемся с коллегами на одной сцене и играем один после другого, безусловно, такие творческие встречи очень приятны. С одной стороны, музыка – мой инструмент и я ежедневно посвящаю ему львиную долю времени, но в жизни присутствуют и другие вещи, из которых я черпаю впечатления и духовные силы для своих следующих концертов.
– Какой из последних концертов произвел на вас наиболее сильное впечатление?
– Трудно выделить что-то одно. К примеру, в театре «Ленком» я посмотрел несколько премьер, в частности «Вишневый сад» в постановке Марка Захарова. Еще я посетил несколько балетных спектаклей в Большом театре. Светлана Захарова танцевала главную партию в «Лебедином озере» и давала свой сольный вечер. Недавно посетил концерт с Юрием Башметом: он выступал с одним из моих друзей. Слушал Марту Аргерих в Мюнхене. Также запомнились выступление Леонидаса Кавакоса и сольный концерт Раду Лупу. В общем, довольно много интересных событий!