Оставаться человекомМама хотела, чтобы об этом знали
О тяготах, выпавших на долю тех, кому во время войны довелось оказаться под властью оккупантов, написано много. И многое из того, о чем вспоминает в этом своем коротеньком мемуарном очерке Тамара Коган, читателю будет знакомо: голод, холод, постоянный ужас существования на грани жизни и смерти… Но главная тема этого очерка другая. Автор хочет, чтобы не были забыты и те, чье неожиданное участие, поддержка, протянутая вдруг, когда этого совсем не ждешь (ждешь удара!), рука помощи позволили ей и ее семье в тех нечеловеческих условиях выжить, уцелеть. Читая этот очерк, с удивлением и радостью узнаешь, что, не только находясь во власти, но даже и оказавшись невольным орудием преступного, изуверского режима, тоже можно было оставаться человеком.
Бенедикт САРНОВ
Я родилась в январе 1940 г., так что войны совсем не помню. Но мама, рассказывая о войне, припоминала много эпизодов на одну и ту же тему: как нам удалось выжить. Может быть, потому что это было самое главное во время войны.
Война застала нас в Киеве. Как поется в известной песне, «22 июня ровно в четыре часа Киев бомбили, нам объявили, что началася война». Бомбили ужасно. И мама решила уехать с детьми в Миргород, на родину, надеясь, что маленький тихий городок так сильно бомбить не будут. Но поезд завез нас на Донбасс, в Славянск. Может быть, потому что все поезда тогда шли на восток…
Мы оказались в чужом городе и очень скоро – в оккупации. К тому же почти год здесь проходила линия фронта. Местные жители, успевшие кое-что спасти из горевших магазинов, как-то держались. А пришлым было очень трудно. Оставалось только менять свои пожитки на что-то съестное. Но скоро в городе уже ничего невозможно было выменять. Приходилось ходить в окрестные села. Мама пошла и где-то выменяла на свои модельные туфли полмешка буряков. Радость-то какая! Но как донести? Мама слабая, истощенная. А снег – где по колено, а где и по пояс. Сделает шаг и с трудом достает ногу из снега. Сделает еще шаг. И так еле-еле бредет по полю вдоль железной дороги. Но на приличном расстоянии. К железной дороге приближаться запрещено: это тщательно охраняемый стратегический объект. И действительно, по шпалам взад-вперед шагает немецкий часовой с автоматом, наблюдая за ее мучениями. Вдруг часовой машет маме рукой и кричит: «Иди сюда!». Она испугалась: наверное, идет слишком близко к дороге – сейчас расстреляет. Но ослушаться страшно. Подходит, а он ей показывает: «Иди по шпалам». Для него это было ужасное нарушение, а для нее – такое счастье, которого она не могла забыть до конца жизни.
Полмешка этого буряка помогли нам продержаться долго: мама варила его и давала детям. Первой моей фразой была: «Мама, дай бяк!» Он был такой вкусный и сладкий… Но буряк закончился, а с ним закончились и наши силы. Руки совсем опустились. И вот однажды мама увидела, что все бегут в какой-то двор. Оказалось, осколком убило лошадь, немецкий солдат рубит ее и раздает мясо людям. Мама тоже побежала туда. Только вокруг солдата огромная толпа, все кричат и протягивают руки. Ей не пробиться. Да она и не пытается, не кричит и не протягивает руки, а только стоит в оцепенении, глядя на происходящее обезумевшими глазами. И вдруг солдат через все головы именно ей протягивает огромный кусок! Это нас спасло. Уже наступила весна, на брошенных огородах пробивался щавель, и мама долго варила борщ с этим мясом.
Мясо закончилось, и наступил тяжелый весенний голод. Мама опухла первая. Потом стала пухнуть моя старшая сестричка. Люди прямо на улицах падали и умирали от голода. И тогда немцы ввели хлебные карточки и стали выдавать по 100 г хлеба на человека в день. Мама рассказывала, что, когда она принесла первый хлеб и дала мне кусочек, я начала не есть, а давиться, запихивая его в рот пальчиками. Мама испугалась, что ребенок или сошел с ума, или сейчас удушится. Она стала меня уговаривать: это твой хлеб, и никто его у тебя не отнимет – не надо весь сразу в рот, ешь по кусочкам. А потом как-то раз мама увидела, что старшая сестра, тоже ребенок, отламывает от своего пайка кусочки и дает мне. За это сестра была строго наказана: выжить нужно всем.
Когда совсем потеплело, решили ехать домой. Скооперировались с другой женщиной, тоже с двумя детьми. На мамину шевиотовую юбку выменяли повозку, посадили в нее детей, сами впряглись – и тронулись в путь, 600 километров. Но в дороге повозка развалилась. Стали проситься в поезд к немцам. Немцы взяли. Поехали. И вдруг – о ужас! У мальчишки начался голодный понос, девочка плачет. Подошел офицер: «Что с ребенком?» – «Животик болит». Он ушел. Мама, знающая, что такое кишечная инфекция в условиях войны и как ее боятся немцы, думала: сейчас вернется и вышвырнет из поезда. Он вернулся с котелком горячего бульона…
Приехали в Киев, стали как-то жить. И наступила зима. И началось наступление Красной армии. По всему городу развешали приказ немецкого командования о том, что все жители должны покинуть город. За неповиновение – расстрел. Мама поняла: уйти с двумя маленькими детьми в поле, в снег, мороз и пургу – это верная смерть. Пусть уж лучше расстреляют. И осталась. Приходит патруль, офицер с двумя солдатами. Офицер спрашивает: «Почему не ушли?» – «Дети больные» (мама говорила по-немецки). – «Поймите, я обязан вас расстрелять. Я этого не сделаю. Но будет другой патруль». И был другой патруль, а потом и третий. И всё повторялось…
Шел 1968-й год. Наши танки в Праге. Моему возмущению нет границ. А по стране идут митинги в поддержку решения партии и правительства. Нас (600 человек научно-исследовательского института) тоже гонят в актовый зал на митинг. На трибуне ораторы один за другим горячо одобряют. Зал аплодирует. Я оглядываюсь: неужели все сошли с ума? Я рвусь на трибуну. Друзья меня держат за руки. Я вырываюсь – и с трибуны, во весь голос: «Люди! Что с вами сталось? Опомнитесь!» И дальше – всё, что я думаю о танках. Закончила свое «пламенное выступление», а в ответ – гробовая тишина…
На другой день вызывает директор: «Ладно, ты не жалеешь себя. Тебе терять нечего, у тебя нечего отнять, потому что у тебя ничего нет. А о других ты подумала? Обо мне подумала?» – «Нет, я думала о чехах».
Удивительно, но за мой «героический» поступок никто не пострадал. Каким-то образом директор выкрутился. Наверное, воспользовался моей репутацией юродивой, говорящей правду в глаза. На Руси сыздавна такой обычай: дурак может говорить царю всю правду. И ничего ему за это не будет, его не трогают: он же юродивый, что с него взять?
Прошло много-много лет. Однажды я смотрела по телевизору состязание политологов. И вдруг один из них говорит: «Когда в 1968 г. в Прагу ввели танки, то лишь единицы выступили против. Но они спасли честь страны». Я возликовала: я – единица, я – единица! По аналогии мне хочется сказать: возможно, немецких солдат и офицеров, которые с риском для себя спасали жизнь мирных жителей на оккупированных территориях, было мало. Возможно, единицы. Но они на своих плечах пронесли в будущее идеалы добра и милосердия. Они спасали честь своей страны.