«Загадка его личности до конца не разрешена»2 мая – 150 лет со дня рождения Теодора Герцля
Для Герцля с его туманными представлениями о многообразии еврейского мира российское еврейство виделось огромным скоплением физически сильных и трудолюбивых нищих ремесленников и рабочих, которым суждено стать главным резервуаром его эмиграционного проекта. «Сначала отправятся самые бедные и приведут страну в надлежащий порядок», – писал он в книге «Еврейское государство». Вот этими самыми «бедными» и были российские евреи – плотная человеческая масса, которая должна была послужить исходным материалом для реализации проекта, масса, где отдельные лица казались неразличимыми. И вдруг они стали различимыми.
Вождь и масса
Менахем Усышкин, Лев Моцкин, Шмарьяху Левин, Хаим Вейцман, Меир Дизенгоф – будущие вожди сионизма, лидеры ишува и создатели Еврейского государства, а в конце XIX в. – студенты европейских университетов, куда их толкала процентная норма российской системы образования, публицисты и яростные спорщики, они уже на первом Базельском конгрессе поразили Герцля своей культурой, страстностью, глубоким национальным мышлением.
«Признаюсь, для меня появление на конгрессе евреев из России стало крупнейшим его событием, – писал он в своей газете «Вельт». – Мы всегда были убеждены в том, что они нуждаются в нашей помощи и руководстве. И вот на Базельском конгрессе российское еврейство явило нам такую культурную мощь, какой мы не могли и вообразить. На конгресс прибыли из России около 70 человек, и мы, без сомнения, можем утверждать, что они выражают мысли и чувства пяти с половиной миллионов русских евреев. Какой стыд, что мы верили, будто превосходим их. Образованность всех этих профессоров, врачей, адвокатов, инженеров, промышленников и купцов уж наверняка не уступает западноевропейскому уровню. В среднем они говорят и пишут на двух-трех современных культурных языках, а что каждый из них, несомненно, силен в своей профессии, это можно себе представить по тяжким условиям борьбы за существование, которую им приходится вести в своей стране».
Этот восторженный пассаж, пожалуй, вполне современно звучит как для нынешней американской и германской диаспоры, так и для Израиля с его «русским миллионом». Но далее комплиментарность рассуждений сионистского вождя переходила в более глубокую духовную плоскость. «Я бы сказал, что они обладают внутренней цельностью, которая утрачена большинством европейских евреев. Русские сионисты ощущают себя евреями-националистами, однако без ограничений и нетерпимой национальной заносчивости, какую трудно понять, учитывая современное положение евреев. Их не мучает мысль о необходимости ассимилироваться, личность их цельна без двойственности и без душевных надрывов… Эти люди идут верной дорогой без лишних самокопаний – возможно, даже не чувствуя при этом никаких затруднений. Они не растворяются ни в каком другом народе, но перенимают всё лучшее у всех народов. Так им удается держаться с достоинством и подлинной непосредственностью. А ведь это евреи гетто – единственные евреи гетто, которые еще существуют ныне. И после того, как мы их увидели, мы поняли, чтó давало нашим предкам силу выстоять в самые тяжелые эпохи. В их облике нам открылась история наша во всей полноте своего единства и жизненной силы. Пришлось задуматься о том, что поначалу мне часто говорили: „К этому делу тебе удастся привлечь только русских евреев“. Если бы мне это повторили сегодня, у меня был бы готов ответ: „И этого достаточно!“»
Чего больше в этих размышлениях – трезвого расчета лидера, стремящегося привлечь в свое движение новых ранее неведомых ему участников, или искреннего восторга мучимого комплексами неполноценности западного интеллектуала, который увидел цельный национальный характер?
Конфликт идеалов
На самом деле никакой цельности, никакого единства в национальном сознании российского еврейства не было. Это становилось очевидным по мере формирования сионистского движения в России.
Первый Базельский конгресс был исполнен эйфории, вызванной самим фактом создания всемирной еврейской организации, призванной положить начало объединению и возрождению народа на библейской земле. Торжественная обстановка, фраки и белые галстуки членов президиума, церемония открытия, поставленная опытным драматургом, знавшим цену театральным эффектам, возвышенные, полные эмоционального напряжения доклады Герцля и Нордау – всё возбуждало в собравшихся чувство того, что они участвуют в событии историческом. Да и сам Герцль представал во всём сиянии своего харизматического облика, вызывая мессианские ассоциации.
«Когда я увидел его совершенную красоту, – писал 25-летний делегат из Буковины Меир Эбнер, будущий руководитель сионистского движения в этом регионе, – когда я заглянул в его глаза, в которых мне казалась некая мистическая тайна, душа моя возликовала. Это ОН, долгожданный, бесконечно любимый, помазанник Господень, Мессия!»
Многие другие члены русской делегации, хотя и не употребляли выражений религиозного восторга, как Эбнер, но, тем не менее, свидетельствовали впоследствии о том, что были покорены обаянием личности нового лидера.
Но эйфория первого конгресса прошла, и авторитет лидера начал подвергаться испытаниям тем более сложным, чем сильнее становилась оппозиция руководству движения, в которой особенно активны были русские.
По мере стремительного распространения движения (а к рубежу веков в России насчитывалось более тысячи сионистских объединений) внутри него заваривалась такая крутая каша споров, противостояний, конфликтов, что нельзя было не вспомнить иронический афоризм «Два еврея – три партии». Ветераны палестинофильского движения «Ховевей Цион», считавшие главным делом пусть даже ограниченное заселение Палестины евреями, не воспринимали «саквояжной дипломатии» Герцля, считая ее бесполезной, а политические сионисты герцлевского типа противились переселенческой работе до той поры, пока не будет создана политико-юридическая база. Примкнувшие к движению раввины в свою очередь сопротивлялись культурной работе, усматривая в ней попытки реформировать религию. Но были еще духовные сионисты, последователи Ахад-Гаама, самого серьезного оппонента Герцля.
Этот яркий публицист считал химерической надежду на создание в ближайшем будущем еврейского государства и, более того, полагал само движение политического сионизма вредным для духовного возрождения нации. По его мнению, политические сионисты, заботясь об облегчении участи страдающего еврейства, не думают о спасении гибнущего иудаизма. Он писал: «Неужели мы столько выстрадали, переносили всевозможные муки и унижения в продолжении целых тысячелетий только затем, чтобы основать в конце концов крохотное государство, которое будет игрушечным мячом в руках великих держав, и довольствоваться ролью ничтожного презираемого народа».
Альтернативу политической автономии, которая могла стать убежищем гонимого народа, Ахад-Гаам видел в создании на земле Сиона духовного центра, который бы объединил духовными узами рассеянный народ и стал бы авторитетным для представителей всех диаспор, перенимающих привычки и культурные ценности тех наций, среди которых они живут. «Учреждение в Палестине одной высшей школы или академии для изучения науки, литературы или искусства, – писал Ахад-Гаам, – явилось бы более значительным национальным делом и содействовало бы достижению нашей цели в большей степени, чем основание ста земледельческих колоний».
Но какова же эта цель по Ахад-Гааму? У еврейского народа, полагает он, есть своя, выработанная длинной историей миссия: он является носителем великого искупляющего идеала торжества абсолютной справедливости, выработанного пророками. Нести его миру, не растворяясь в других народах, будучи внутренне связанным с духовным центром на Святой земле – вот исторический путь еврейства.
При всём идеализме Герцля, при всём его понимании важности культурной работы в Палестине такая позиция была для него неприемлема. И здесь сказывалась не конфронтация политических стратегий: что сначала создавать – академию или земледельческую колонию? Это был конфликт идеалов, где на одной стороне – живое восприятие действительности с ее «слезинкой ребенка», с прессом черты оседлости и железными царскими указами о выселении из городов, а на другой – абстрактное историческое мышление с его категориями абсолютной справедливости, абсолютного добра. Каждый межнациональный конфликт, каждый погром, где бы он ни произошел, словно подхлестывал Герцля в его поисках убежища, в его дипломатических пропозициях, многим казавшимся прожектерскими. И главным импульсом поездки в Россию стал кишиневский погром.
Виленский триумф
После девяти петербургских дней он чувствовал себя измученным, усталым от всех этих интриг, лавирования, поисков компромисса, необходимости общаться с бесконечно чуждыми людьми, для которых он еврей, трижды еврей, да еще представитель международного еврейства, мирового масонства.
В Стамбуле тоже было нелегко: там каждой беседе предшествовал заранее переданный бакшиш, и начиналась она с ритуальных расспросов о здоровье, о семье, а потом шла в разнообразных церемонных увертках, медлительном поглаживании бород, славословии султану. Здесь, в Петербурге, казалось бы, Европа – французский язык, светские любезности, но сколько за этим стояло азиатчины, ксенофобских комплексов, чугунного, непробиваемого рассудком и просвещением антисемитизма.
Не прибавляли оптимизма и беседы с соратниками. Герцль первоначально хотел вообще уклониться от встреч с местными сионистами, опасаясь, что это повредит его миссии, как бы снизит ее уровень. Но председатель петербургской организации Семен Вейсенберг оказался человеком страстным и напористым. «Да представляете ли вы себе там, в своем венском бюро, в каких невыносимых условиях нам приходится работать?!» – восклицал он.
Это была больная мозоль, извечный упрек в аристократизме, отрыве от масс, незнании их нужд, в стремлении общаться лишь с коронованными особами, и упрек этот чаще всего исходил из России и болезненно воспринимался как Герцлем, так и остальной верхушкой движения. Пришлось пойти на банкет, данный в его честь, и выступать там, тщательно взвешивая каждое слово, понимая, что отчет будет опубликован в русскоязычной еврейской газете и, стало быть, может попасться на глаза Плеве. Поэтому он повторял рассуждения о наметившемся отклонении сионизма от первоначальной программы, смысл которой в создании защищенного в правовом смысле национального убежища в Палестине, а не в экономической и культурной деятельности в диаспоре, и прочие аргументы, направленные против оппозиции. И уж совсем для ушей его сановных собеседников предназначалось предостережение русских сионистов от вмешательства во внутриполитические дела Российского государства. «Возделывание чужих нив, – с образностью опытного оратора восклицал Герцль, – приводит к уничтожению евреев и еврейства. Для нас существует лишь одна дорога, и эта дорога – сионизм».
Но предстояла еще остановка на обратном пути в Вильне, где он обещал встретиться с еврейской общественностью. И вот эта встреча и стала главным и самым ярким впечатлением от поездки в Россию.
Вильно называли «литовским Иерусалимом». Этот город с населением полторы сотни тысяч человек, 40% которых составляли евреи, считался центром иудейской образованности. Здесь в конце XVIII в. жил великий законоучитель Виленский гаон, здесь проходили главные сражения между сторонниками и противниками хасидизма, здесь же в конце XIX в. был создан Всеобщий еврейский рабочий союз Литвы, Польши и России – Бунд, ставший повивальной бабкой российской социал-демократии: трое из девяти делегатов Первого съезда РСДРП принадлежали к Бунду. Но они считали себя евреями и требовали признать за ними право быть полноправными представителями еврейских трудящихся, что и послужило причиной их обособления от социал-демократов.
Плеханов остроумно называл бундовцев «сионистами, боящимися морской качки». Они хотели строить социализм не в земле Ханаанской, а в губерниях черты оседлости, куда История загнала еврейскую массу. Строить в рамках идишистской культуры, идишистской народной традиции. Никакого халуцианства – пионерского духа, никакого устремления в Палестину. Всё сейчас, здесь, на месте. Находясь на противоположном по отношению к политическому сионизму полюсе национальной общественной жизни, Бунд пользовался большой популярностью среди еврейских трудящихся масс Польши и Литвы, и эта популярность была особенно велика в месте его рождения – в Вильно. Так что у руководителя витебских сионистов Григория Брука были основания отговаривать Герцля от остановки в этом городе. «Поезжайте куда угодно, только не в Вильно», – кричал он, пугая венского гостя возможностью провокации, антисионистской демонстрации и бог знает еще какими последствиями.
Уж не такая ли это демонстрация – на мгновение подумалось Герцлю, когда в сопровождении встретившей его в Вильно делегации местных сионистов он вышел на привокзальную площадь, запруженную народом. Но эти люди встречали Герцля овацией, приветствовали, рукоплескали, выкрикивали библейские цитаты. И так было все 13 часов его пребывания в городе. Где бы Герцль ни оказывался – в гостинице, синагоге, на торжественном ужине, – всюду его сопровождала восторженная толпа.
Известный сионистский деятель Барух Цукерман рассказывает в своих воспоминаниях, как 16-летним виленским ешиботником он со своим другом – сапожником по имени Эфраим – стоял в огромной толпе, ожидавшей Герцля у гостиницы. Он вышел в сопровождении свиты, на мгновение остановился перед этой массой наэлектризованных волнением людей, потом приподнял цилиндр в знак приветствия, сел в экипаж, и лошади тронулись. И в этот момент худой и тщедушный, по описанию Цукермана, Эфраим ухватился за заднее колесо, остановив пролетку. Герцль поднялся в экипаже и обернулся лицом к толпе, чтобы посмотреть, что происходит. И тогда юный сапожник, выпустив колесо, воскликнул: «Давид, царь Израиля, да живет и здравствует!» И тысячная толпа отвечала ему криками: «Да здравствует!», «Ура!»
История несколько мифологическая. Но то, что Герцля повсюду встречали взволнованные еврейские толпы, то, что в приветствиях и торжественных речах постоянно присутствовали библейские ассоциации, подтверждают даже донесения полиции, внимательно следившей за визитом.
Цукерман со своим экзальтированным приятелем сумел попасть на прием в еврейское благотворительное общество, где представитель общины вручил Герцлю небольшой свиток Торы в резном деревянном ларце, а старый раввин, воздев к небу руки, произнес старинное благословение: «Да благословит и сохранит тебя Господь!»
Всё это трогало Герцля до слез, искупая тяготы и унижения девяти петербургских дней. Сидя в поезде, он запишет в дневнике: «Никогда не забуду вчерашний день, день Вильно». А поезд мчал Герцля сквозь густые литовские леса на юг, в Вену, откуда ему день спустя предстояло уезжать в Базель на последний в его жизни сионистский конгресс.
Последний конгресс
Этот конгресс оказался трагическим для Герцля. Под впечатлением от ужасов кишиневского погрома и положения евреев России он представил делегатам план создания еврейской колонии в Уганде, получив на это предварительное согласие британского правительства. И конгресс раскололся, взорвался криками «Предатель!». Российская делегация в знак протеста против отхода от основного принципа Базельской программы – создания убежища на Святой земле – покинула зал. Именно тогда Герцль, потрясенный этой реакцией, ощутив разверзшуюся перед ним пропасть, которая может поглотить дело его жизни, и отказавшись от угандийского проекта, воскликнул: «Пусть отсохнет десница моя, если я забуду тебя, Иерусалим!» Этого потрясения он не вынес. Здоровье давно уже было подорвано невероятным напряжением, в котором он жил все эти годы. Болезнь сердца осложнилась воспалением легких, и 3 июля 1904 г. Теодор Герцль скончался на австрийском курорте Земмеринг. Он завещал похоронить себя на венском кладбище, но после создания Еврейского государства перенести его прах в Палестину. Так и сделалось: одним из первых мероприятий государства Израиль был перенос останков Герцля в Иерусалим. Его вклад в историю человечества бесспорен и значителен. Он оставил после себя еврейское национальное движение, объединенное идеей возврата на Святую землю, и тем самым положил начало многим значительным событиям XX в.
Политический оппонент Герцля Мартин Бубер писал, что его заблуждения были плодотворнее достижений его противников. «Он был твердым и сердечным, – продолжал Бубер, – необузданным и сдержанным, благородным и злопамятным, человеком настроения и человеком действия, мечтателем и праведником... Загадка его личности до конца не разрешена».