Кыштым, или Задолго до ЧернобыляИстория одного интервью
Про Чернобыль знают все. Про Кыштым – немногие. Этот небольшой город в Челябинской области после взрыва осенью 1957 г. на атомном комбинате «Маяк» (Челябинск-40) стал зловещим символом. Долгие-долгие годы подробности этой катастрофы утаивались властями. Для советского режима сокрытие каких-либо сведений даже о мало-мальских авариях в атомной отрасли было нормой, а в случае с Кыштымом – тем более. Однако для нас, работников атомной промышленности, все эти аварии и катастрофы были секретом Полишинеля. Лично я, попавший в 1956 г. по окончании физико-технического факультета Томского политехнического института по распределению в филиал п. я. 2511 в Новосибирск и тут же направленный на Ульбинский атомный комбинат в Усть-Каменогорск в качестве, по сути, ликвидатора крупной аварии, о катастрофе в Кыштыме узнал в 1959 г., когда перевелся в Ангарск на п. я. 79. Официально же в СССР о взрыве в Кыштыме впервые было сообщено на сессии Верховного Совета СССР в 1989 г., т. е. через 32 года! Но «враги» не дремали: американские спутники и шпионские самолеты давали кое-какую информацию, однако не всегда успешно. Вспомните, например, случай с американским летчиком Пауэрсом, сбитым советской ракетой в районе Свердловска, что вызвало новый виток холодной войны. И слава богу, что только холодной…
В апреле 1993 г., вскоре после моего интервью на Петербургском радио по случаю публикации в журнале «Нева» моей повести из цикла, составившего роман «Зона для гениев», мне позвонил человек, представившийся Валентином Николаевичем Неопагитовым, одним из стройбатовцев, работавших в Челябинске-40. Он сообщил, что после демобилизации болеет, лежит дома, и спросил, не смог ли бы я заглянуть к нему. С этого звонка началось наше знакомство. Я навестил Неопагитова, побеседовал с ним, помог ему опубликовать письмо в редакцию, которое он назвал «Рабы стройбата» («Звезда», № 8, 1993). Через Неопагитова я познакомился с ветераном Кыштыма Григорием Александровичем Лихоткиным. Возникла идея организовать беседу у постели Валентина Николаевича, пригласив корреспондента радио, с тем, чтобы передача вышла в эфир. Цензурных ограничений в то время уже не существовало, и мы были уверены, что, при добром отношении к идее со стороны руководства радио, можно сделать правдивую, полезную передачу. Запись дома у Неопагитова состоялась, и беседа вышла в эфир в апреле 1995 г. Вот ее фрагменты.
«Лихоткин: – Я свидетель той, я ее называю «потаенной», катастрофы, потому что такие масштабы только в нашей огромной России удалось утаить от мира. Чернобыль не удалось утаить, потому что след от взрыва попал в Западную Европу, отсюда такая реакция. А о кыштымской катастрофе по радио в потоке информации было сообщено, что в районе Челябинска наблюдалось северное сияние. На самом деле для того, чтобы ликвидировать последствия аварии – фактически отмыть водой территорию промплощадки и прекратить любую хозяйственную деятельность в зоне загрязнения – потребовались сотни тысяч человек. На ликвидацию мобилизовывали жителей ближайших городов и деревень. Малолетних детей 7–13 лет посылали закапывать радиоактивный урожай. Даже беременных женщин заставляли работать на зараженных территориях. Не говорю уж о тысячах солдат и зэков. В Челябинской области и в Кыштыме после катастрофы резко возросла смертность – люди умирали прямо на работе, вымирали целые семьи, рождались уроды. И никому ничего не объясняли: северное сияние – и всё. На долгие десятилетия Кыштым выпал. В 1993 г. появился закон, приравнявший нас к чернобыльцам. И только 17 декабря 1994 г. меня наконец-то вызвали в горсобес и вручили удостоверение ликвидатора. Вот, обратите внимание: Валентин Николаевич уже много лет болеет, но документа ликвидатора, такого, какой получил я, у него нет, потому что до 1957-го не дослужил, хотя и до взрыва „наелся“ этой радиации выше головы…
Неопагитов: – Уточню. В Кыштыме я был с 1948 по 1952 г. При мне изготовляли начинку для первой атомной бомбы, и жил я у самого атомного реактора. Я приехал туда зимой. Смотрю, что такое: озерцо колючей проволокой обнесено, на улице 20 градусов мороз, а из озерца пар идет. Впоследствии мы узнали: это охлаждение реактора. Стоки от него. Мы жили около реактора и около отстойника радиоактивных стоков. Купались в нем, рыбу и раков ловили. За три с половиной года никто ни разу не сказал, что нельзя. Курчатов там был несколько раз. Видели мы и Харитона. Берия трижды приезжал. Первый раз он приехал, потому что якобы диверсия была – разбили сосуд с тяжелой водой. Мы тогда не знали, что такое тяжелая вода.
После демобилизации, когда вернулся домой, по телу пошли какие-то темные пятна размером с двухкопеечную монету. Откуда, что? Пошел в больницу – а это, говорят, у тебя от невской воды, общее заболевание. Поясница, суставы болеть начали. Как не придешь в больницу – общее заболевание. Сдал анализ крови: белых кровяных телец было вместо 8000 только 4000. А они – общее заболевание и всё. В 1987 г. в больнице им. Вавилова перенес операцию на позвоночнике. Нас там было семь человек, все из Кыштыма. У всех одинаковые диагнозы, одинаковые операции. Трем сделали повторно – умерли. Это были бульдозеристы, которые сгребали грунт и снег. Истории, которые они рассказывали, очень схожи. Врачи, наверное, знали, что с нами, но помалкивали. Я не обвиняю их – они тоже давали подписки о неразглашении гостайны. Всё держалось на страхе.
Жена Неопагитова: – Нашему внуку 12 лет, и он уже три года в инвалидной коляске. Не ходит. У него очень толстые ноги, икры, просто неправдоподобные, как у силача-спортсмена. Он беспомощный вообще: если он лежит, ему не повернуться – ноги ему надо переложить, повернуть на бочок, на спину и посадить…
Неопагитов: – Это отголоски Челябинска-40. Я решился рассказать о своей судьбе лишь потому, что, как мне кажется, она типична для моего поколения в плане отношения к человеку, будь он зэк или военнослужащий. В октябре 1948 г. в возрасте 20 лет я был призван в армию. Эшелон новобранцев из Ленинграда погнали на восток – куда, мы не знали. Ехали в голых товарных вагонах – ни нар, ни матрацев, ни даже соломы. Выгрузили в лесу, снег выше пояса. Повели по тропке колонной по двое, как заключенных. Поселили в огромном стылом бараке, в котором прежде жили зэки. Переодели в солдатское, каждый получил нары с номером и жидким матрасиком. Утром дали миску овсянки и пайку хлеба, а потом построили и снова попарно повели к месту работы. Первые дни рыли траншеи под кабели и трубопроводы. Очень удивило большое здание, стоявшее на берегу озера. Из трубы над зданием вился дымок. Нам сказали, что это объект А, электростанция. Невдалеке в густом лесу стояло огромное здание с многочисленными пристройками и высоченной трубой, из которой шел желтый дым. Это был объект Б – как мы узнали позднее, действующий атомный реактор. Нам установили дневную норму выработки – 2,5 куб. м скального или мерзлого грунта на человека. Работали зубилом, кувалдой, ломом и лопатой. Разве можно было назвать нас солдатами, хотя мы и носили военную форму? За все три с лишним года мы ни разу не держали в руках никакого оружия. От зэков отличались только тем, что после изнурительной работы на морозе нас ожидали в казарме муштра и издевательства командиров. Да еще тем, что у зэков при хорошей работе день засчитывался за три, а у нас день шел за день. Я возмущался. Вскоре меня вызвали в неприметный домик, где располагался отдел контрразведки. И так и сяк пытались узнать, не зреет ли среди солдат заговор против начальства. Конечно, я всё отрицал. Вербовать они меня и не пытались, видно, просто решили припугнуть. Позднее мы узнали, что среди солдат были так называемые „тихари“ – стукачи, завербованные еще на гражданке. Вот они-то и доносили обо всех происшествиях. Позднее меня донимал придирками и оскорблениями замполит батальона старший лейтенант Круглов – на каждом занятии он вызывал меня и, всячески понося, угрожал военным трибуналом. И вероятно, упекли бы, но меня спасло то, что мы еще не принимали присяги (это произошло лишь 23 февраля 1949 г.).
После принятия присяги нам объявили наш адрес: Челябинск-40, в/ч 0504 М. Буква М означала номер роты – 12, т. к. в русском алфавите она стоит на 12-м месте. Одновременно мы дали подписку о неразглашении всего, чем занимались в зоне. Мы работали на объекте В по соседству с действующим объектом Б. Работа шла круглосуточно в три смены, благо рабочей силы было достаточно. В центральной зоне, нашей, было четыре полка „солдат“ – это несколько тысяч человек, плюс четыре лагеря заключенных, в том числе один женский.
Однажды ночью нас подняли по тревоге: на нашем объекте полыхала деревянная опалубка, приготовленная к заливке бетоном. Пожар был такой силы, что потушить его своими силами мы не могли, и нас вернули в казарму. На следующий день в зону прибыл Берия со свитой для расследования этой, как нам сказали, „диверсии“. Это был второй визит атомного шефа в зону за время моей службы там. Всякий раз, когда приезжал Берия, весь личный состав загоняли в казармы, подальше от объектов и дорог, все подъезды и проходы оцеплялись спецвойсками, дороги тщательно расчищались. Даже офицеры не смели „мелькать“ на виду, и лишь некоторым смельчакам удавалось подсмотреть за кавалькадой автомобилей с чердаков зданий. Но это было рискованно, потому что и чердаки, и окна брались под контроль войсками МВД. Конечно, эти приезды вносили хоть какое-то разнообразие в нашу каторжную жизнь, и мы втайне надеялись на перемены к лучшему. Однако никаких перемен не было – всё те же зубило, кувалда, лом, лопаты, муштра и измывательства сержантов и старшин. Так, старшина роты Фоменко взял за правило на обратном пути после смены гонять нас строевым под песню „Широка страна моя родная“. С тех пор вздрагиваю, когда слышу эту песню.
Вскоре при помощи моих друзей Толи Татищева и Саши Драгунова мне удалось перейти писарем в штаб. После частичного открытия зоны в 1950 г. мне пришлось оформлять документы для отправки по домам наших „старичков“, попавших в зону сразу после войны. А зону частично открыли после того, как осенью 1949 г. испытали первую атомную бомбу. Теперь всему миру известно, что бомба собиралась где-то в другом месте, а у нас в зоне занимались изготовлением ее начинки. А тогда мы ничего не знали и жили в строжайшей изоляции. Даже когда трагически погиб Саша Драгунов (попал под машину), его родителям не разрешили взять тело сына и не пустили в зону, чтобы проститься с ним.
Наша зона была ядром тройной зоны. Мы и объекты стройки располагались в центре ядра, огороженного тройной защитой из колючей проволоки и сторожевыми вышками. Далее следовала промежуточная зона, в которой, в частности в поселке Теча, находился административный персонал. Этот поселок мы называли Академгородком – здесь находились и сам Курчатов, и его штат, и генералитет, и научные учреждения. Академгородок тоже был обнесен рядами колючей проволоки. Далее шла внешняя, последняя полоса защитных сооружений. Вообще за время моего пребывания в „ядре“ с ноября 1948 г. по март 1952 г. был известен только один случай побега из зоны. Бежали шесть политзаключенных из лагеря № 4. Как им удалось проскочить все преграды, непонятно. Известно только, что, как говорили, возглавлял группу майор из кремлевской контрразведки. Вскоре всех поймали и вернули обратно. В том числе и майора, которого задержали якобы у самой границы с Румынией.
Жизнь в зоне протекала по строгому распорядку: подъем, построение, завтрак, работа, муштра, короткий сон. В поселок Теча нам, стройбатовцам, вход и въезд был запрещен. В нашей же зоне был только один маленький магазинчик, торговавший мелочью, в том числе и тройным одеколоном, который мы изредка, по большим праздникам, употребляли для поднятия духа.
Летом мы, естественно, купались – и в реке Теча, и в тех огороженных озерцах, по берегам которых торчали таблички с грозными предостережениями „Опасно!“. Слово „радиация“ было нам известно, но что оно означает, никто из-за секретности толком не знал. Мы купались, пили воду, ели рыбу и раков, которых вылавливали и в реке, и в озерцах. Никаких инструкций, бесед не было.
После 1950 г. мне выдали временный пропуск для посещения Академгородка несколько раз в неделю. Там, конечно, была другая жизнь. Удавалось даже посещать клуб, где демонстрировали кинофильмы. Однако это удовольствие скоро прекратилось. Однажды во время сеанса в клуб ворвались чекисты, арестовали киномеханика, а сам клуб в поисках чего-то буквально разнесли по бревнышку. Дикость, конечно, но мы поверили, будто киномеханик во время сеансов якобы „работал на ключе“ – передавал по радио сведения иностранной разведке. На другой день вновь нагрянул Берия со своей свитой. По слухам, был якобы обезврежен крупный шпион. За нас взялись с еще большей строгостью. Многие не выдерживали такого режима, кончали жизнь самоубийством или занимались членовредительством. Да ведь такое было не только у нас – везде, где люди работали за колючей проволокой.
3 января 1952 г. вышло распоряжение Совета Министров СССР о нашей демобилизации, но нам об этом сообщили лишь в марте 1952 г. Наконец наступил долгожданный день сборов. Нас собрали, взяли с нас подписку о неразглашении сроком на 25 лет. Причем офицер, который брал подписку, предупредил, что 25 – это формально, а фактически – до гробовой доски. Затем нас раздели донага, всё ощупали, осмотрели, проверили чемоданы, мешки, сумки. У меня на дне чемодана под бумагой было спрятано несколько камней – удивительно красивых, черного цвета и правильной формы. Я нашел их в котловане под объект В. Они были так тверды, что резали стекло. Конечно, эти минералы у меня отобрали. После тщательной проверки документов нас погрузили в крытые грузовики и вывезли из зоны.
Вернувшись в Ленинград, я устроился на прежнее место работы – на судоремонтный завод „Ленинградский водник“. Уже летом я заметил у себя на теле странные пятна, а кожа утратила способность к загару. Затем одна за другой пошли болезни: ангина, воспаления легких, боли в суставах, радикулит, ишиас и т. д. Много раз лежал в больницах с различными диагнозами, но каждый раз записывали одно и то же: „общее заболевание“. Позже вдруг пропал голос, стали крошиться зубы. В онкологической больнице сделали операцию горла. Самочувствие ухудшалось год от года. В итоге после трехкратной пункции спинного мозга мне сделали операцию на позвоночнике с диагнозом „остеохондроз“. После этого мне установили II группу инвалидности пожизненно без переосвидетельствования и без права работы – так записано в документах. И таких, как я, много. Пострадали не только мы сами, но и наши дети, наши внуки. Глубоко оскорбляет отношение к нам, бывшим стройбатовцам, отдавшим свои молодые силы и здоровье атомному строительству, со стороны врачей, работников военкоматов, чиновников. Почти год я добивался от разных инстанций в Ленинграде и в Москве элементарной справки о времени и месте прохождения службы, чтобы оформить новую пенсию с учетом льгот, объявленных российским правительством для бывших работников атомной промышленности. Справку в конце концов выслали, но место службы – Челябинск-40 – указать „забыли“. А без этого справка – не справка, а пустая бумажка. Значит, существует еще и такая форма издевательства над бывшими стройбатовцами. Видно, не на всю катушку выдали нам на „действительной воинской службе“. Я не одинок в этих мытарствах. И не стал бы говорить только о себе. Я знаю, сколько таких, как я, мыкается по нашей матушке-России…»
Я довольно много общался с Валентином Николаевичем – и по телефону, и при встречах у него дома. И могу определенно сказать, что это человек интеллигентный, образованный, думающий. И – мужественный. Когда он рассказывал о своих болезнях и страданиях, то было ясно, что он действительно озабочен не столько собственной судьбой, сколько переживает за многих таких же, как он, мучеников. Однажды он позвонил мне и сообщил, что публикация его письма в «Звезде» и передача по радио сработали: ему выдали свидетельство, приравнивавшее его к чернобыльцам. Через 35 лет!