Отрывок из романа

Назавтра наша колонна вошла в Ливан.
«Культпоход» в крепость по случаю дембеля Ошри был назначен на среду. Так у нас заведено: когда кто-либо из командного состава заканчивает службу, ему и его солдатам выделяют одно утро для прогулки в древнюю крепость, расположенную рядом с нами. Клаат аш-Шакиф называют ее арабы. Три этажа вверх и еще семь вниз, в глубь горы, а может, и больше.
По преданию, вырытый котлован доходит до речки Литани, откуда качали воду. Готовый бездонный подземный бункер для верховного командования. Однако мы спускаемся только до второго минусового уровня. Есть опасения, что ниже заминировано террористами-палестинцами еще со времен Ливанской войны восемнадцать лет назад. В любом случае рисковать не стоило.
Мы выходим из-под нашего прикрытия и быстро карабкаемся по железной ржавой лестнице с задней стороны форпоста. Мы пробираемся через развалины внешней каменной стены и попадаем во двор цитадели крестоносцев. Колючий непролазный кустарник, страшное дело, местами по грудь. Сквозь щель в стене мы один за другим протискиваемся внутрь, там ползем по вырытым рвам, кое-где спускаемся по веревкам и, в конце концов, через узкий темный лестничный проход выходим в широченный коридор, который выглядит так, будто по нему по ночам расхаживали царственные особы, если им не спалось. Ну и дворец отгрохали им тут! Огромные сводчатые окна, узкие бойницы, длинные, высокие, через которые проникают внутрь острые лучи света. Просто гений тот парень, который планировал тут освещение. Взгляд наружу – прозрачные воды Литани в таком ракурсе, в котором они не предстают ни с какой другой точки, зеленая стена деревьев с буйными кронами, купающими ветви в воде, темные скользкие валуны.
Я больше всего на свете люблю места, где всё осталось таким, как было когда-то – в библейские времена, в средние века, в годы мировых и гражданских войн. И как бы ты ни добирался сюда – на слонах, на верблюдах, во французском танке, в боевом самолете, возносящем тебя к облакам, – взору открывается то, что видели твои предки столетия назад, один в один. Никаких сюрпризов, ничего не меняется, тот же пейзаж, та же панорама. Только израильский бело-голубой флаг сменил сегодня тот, который был тут до него.

Мы пропахали все коридоры и спустились в центральный зал с колоннадой и бассейном – четверть олимпийского по размеру, воды в нем сейчас нет.
Зитлауи достал газовую печечку и пачки вафель со вкусом лимона. Ошри развел небольшой костер, я нанизал на палочку зефир, и мы сунули его в огонь: обгорелый вкуснее. Закурили – даже те, кто в принципе не курил, так было принято. Сняли форму, растянулись на песке. Никто не нарушал молчания, что бывает у нас нечасто, но этот воздух, влажный, немножко спертый, прохладный, диктует свои законы, которые сильнее тебя, он расслабляет, делает мысли вялыми, побуждает замкнуться в себе, говорить шепотом. И молчать. Мы подложили под голову каски и жилеты и будто бы заторчали. Тут совершенно безопасно. Какой террорист полезет взрывать древнюю крепость? А даже если полезет, то не доберется до нас. Не знаю, можно ли нам по армейским правилам находиться здесь, скорее всего – нет, но такова традиция, а традиции на Бофоре важнее приказов, которые меняются день ото дня. Так провожают у нас друга, честь честью.
Я подсел к Риверу.
– Что случилось? Чего такая кислая морда? – спросил я.
Ривер отмахнулся, мол, ничего, всё в порядке.
Вид у него невеселый, что, я не вижу? Ривер попытался отвлечься от мрачных мыслей, найти какую-то тему для разговора, но колесики в мозговом механизме крутятся медленно здесь, под землей.
– Как только мы заключим мир с Ливаном, – сказал он, – я приеду сюда полазить по скалам. С самого дна ущелья, по самому крутому подъему, метр за метром, до утеса. Тащусь только от мысли об этом.
Потом повернулся спиной и сделал вид, что дремлет. Закемарили и все остальные, а я прикурил сигарету. Лилах убила бы меня, если бы увидела, что я курю, она мне не разрешает, и слышать не хочет, заботится о моем здоровье, держит меня в ежовых рукавицах. Хотя нет, сейчас уже не держит.
Еще через полгода закончится тысячелетие, подумал я. Круглая дата, историческое событие. Странно. Когда это случится, в первом двухтысячном году, в ноль часов ноль минут, когда и секундная стрелка пройдет отметку ноль-ноль, где мы будем? Здесь, на горе? Что это будет за миг? Тихий, спокойный, как сейчас? Сплошное разочарование? Миг как миг, ничего особенного? Будем валяться на койках в своих «подлодках», грызть орешки, щелкать фисташки и смотреть на часы? А может, это будет незабываемый момент? Закатим праздник, пир на весь мир, какого в Ливане еще не видали. А может, «Хизболле» вздумается, со своей стороны, потрясти человечество именно в этот момент, в ноль-ноль, запалить небеса оранжевым пламенем. Если они захотят, им это ничего не стоит, а мы разбежимся по своим норам, траншеям, как крысы, раскрыв рты от ужаса, пока не придем в себя и не ответим огнем на огонь. И начнется тогда заварушка, война по всем правилам, может, даже мировая, всемирная, ровно в ноль-ноль. Чтоб они не застали нас врасплох первого первого, нельзя напиваться, надо быть начеку.
А спустя, скажем, лет так семьсот кто-то, стоя здесь, на горе, попытается представить себе, кто тут находился тогда, в исторический момент смены тысячелетий, и вспомнит о нас. Или не вспомнит.
А может, мне вообще выпадет увольнительная на эту ночь? Вернусь к Лилах, возможно, смотаемся в Тель-Авив. На самой большой площади сотни тысяч людей будут вести обратный отсчет секунд и целоваться, а небо окрасится в алый цвет фонтанами фейерверков. Может, и так. Даже не знаю, где я предпочел бы быть первого первого. Со всеми страшными пророчествами, катаклизмами, которыми нас пугают, ужасными Божьими карами, небылицами, выдумками, тайными учениями, магами и чародеями – кровь леденеет в жилах. И даже если ничего в конце концов не случится и все согласятся, что катаклизмы отменяются, любопытство, накал страстей, ожидания всё равно доведут тебя до одурения. Если бы я мог обнять Лилах, укрыть ее от грядущих угроз и сделать это здесь, и чтобы Ошри был рядом и все ребятишки – вот это был бы верх совершенства. Не в городе, среди прилизанных фертов, пропахших дымом и гарью, все на одно лицо, словно клонированные, готовые ноги вытереть о тех, кто не разделяет с ними их извращенных сексуальных пристрастий, не употребляет их наркотиков, не преклоняется перед их искусством, атеисты, пацифисты! Нет, лучше пусть он меня застанет здесь, этот момент библейского масштаба. Внуки спросят меня: «Где ты был тогда, на стыке тысячелетий, дед?» И я смогу достойно ответить им. «На войне, – скажу я им. – На войне». Второе тысячелетие грядет. Миллиарды представляли себе его приход – космические корабли, звездные войны, роботы. А я – глубоко под землей, в крепости крестоносцев. Чудно. С этими мыслями я задремал.

И тут на гору опустился туман, ни с того ни с сего, совершенно внезапно. Видимость нулевая. Я помню, как Ошри разбудил меня и сказал, что надо сматываться, возвращаться на форпост. Белый, густой, тяжелый туман клубился снаружи, он взял крепость в плотное кольцо и стал уже просачиваться сквозь бойницы в помещение, как дым, который наплывами прокладывает себе путь. Последнее
дело – болтаться в туман за пределами форпоста. Террористы обожают такие условия, вылазят из своих нор, шастают под этим естественным прикрытием. По рации уже объявили о повышенной боеготовности, мы полезли вверх к выходу. Здесь, на самом высоком пике, небо было голубым и чистым. Под нами до самого горизонта расстилался белый океан, тяжелые сплошные облака, над которыми парила разрушенная крепость и мы в ней. Выглядело всё пасторально, но ухо уже ожидало первого залпа, автоматных очередей. Выхода нет – надо спускаться, в облаках пробираться назад на форпост. Нашли лестницу, начали спуск. Я – впереди, Ошри – последним, ребятишки посередине. Шли вслепую.
Только мои ноги коснулись земли, воздух прорезал первый взрыв. Гранатомет. Через несколько секунд еще один. По громкоговорителю не объявляли «пуск», сирены не завывали. Только разрывы. Бах! Между ними – тишина. Я закричал: «Быстрее, быстрее!» Ребятишки попрыгали с лестницы и бросились бежать сломя голову, пытаясь сориентироваться в белой заварухе, поскорее попасть в укрытие. Я стоял у основания лестницы, принимал каждого, подталкивал – давай, беги. Одного за другим, пока не почувствовал – Ошри.
– Всё, это я, – сказал он, – последний.
Я схватил его за руку, и мы побежали. Не видно ну ни хрена. Еще разрыв, явно на территории форпоста. И еще, совсем в двух шагах. Желтая молния и густой серый дым. И тут наши руки разомкнулись, его рука выскользнула из моей. Я слышал его крик, но самого его уже не видел. Пытался найти, кричал: «Ты где?» Слышал его голос, но не мог определить точно – откуда. Такого не может же быть, он же где-то в метре от меня, не больше, ну точно же. «Ошри, отзовись!» И опять услыхал его крик, на этот раз даже вопль, но уже с другой стороны. Он сбился с пути, потерял направление.
– Куда ты бежишь?! Ошри! Надо в обратную сторону!
Кто-то крепко схватил меня за локоть. Фурман.
– Немедленно внутрь! – гаркнул он и потащил меня за собой.
– Ошри! Без Ошри нельзя.
Он не отпускал, одной рукой волочил, другой подталкивал в спину.
– Сейчас доставят и его. Не дергайся!
Туман просочился даже в лазарет. Ребятишки стояли вдоль стен, ждали. Появился Ривер, весь крови. Он тянул за собой Ошри.
– Раненый! Примите раненого! – кричал он.
Они принесли с собой сильный запах пороха. Ошри был в сознании, но помертвевший от ужаса. Оторванная рука! У Ошри была оторвана рука. Она висела на волоске. Он крепко держал ее. Большой осколок прямым попаданием перебил кость на правой руке – открытый перелом во всю ширину. Другой осколок попал в ногу. Он еле дошкандыбал, а теперь вот стоял передо мной. Он плакал. Пытался двинуться ко мне. Он смотрел мне в глаза и кричал:
– Помоги мне скорей! Помоги!
Я застыл на месте.
– Помоги мне, Эрез! – умолял он.
Он был прямо передо мной, смотрел на меня, ждал. Но я застыл на месте, не шевельнул пальцем, полный паралич. Мы столько раз отрабатывали навыки на случай таких ранений, но я стоял как вкопанный. А время шло.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил я раздраженным тоном, как будто бы злюсь на него.
Я стоял перед ним, беспомощно глядя на него, а потом опустил глаза. Почему он не ищет помощи у других? Вдруг у Ошри подкосились ноги, и он осел. Ривер пытался уложить его, но Ошри сопротивлялся. Почему? В какой-то момент он потерял сознание. Все стояли неподвижно. Дэйв перекрыл выход, чтобы кто-нибудь в припадке безумия не выскочил под огонь. Такое бывало. Фурман вышел из укрытия еще раз, чтобы проверить, нет ли раненых снаружи.
Почему я стоял как вкопанный? Почему?
Я что-то понял, у меня что-то щелкнуло. Да какое щелкнуло! Грохнуло, бабахнуло во всю мочь. Я – я! – заплакал. Незаметно для себя, первый раз в жизни. Когда Зива не стало, я не плакал. А ведь Зива не стало совсем, он навсегда ушел из жизни. А Ошри лежал передо мной на холодном полу. Я пришел в себя, обхватил его, обнял, стал заправлять его живые ткани обратно под кожу. Но не вполне понимал, что я делаю. Внутри что-то разъедало меня, раздирало, выкручивало все кишки, под кожей – сотни, тысячи стеклянных осколков, малюсеньких стекляшек. Да какая кожа, что я говорю?! У меня вообще не было кожи. Сплошной комок нервов, ничем не прикрытых, незащищенных, и каждое прикосновение, каждое слово печет нестерпимо, жжет, как огнем. Боль разит наповал, валит с ног. Мышцы сведены, перехватывает дыхание, хочу набрать побольше воздуха в легкие и не могу. И стыдно мне за себя офигенно.
Пришел врач с инструментами и начал фиксировать руку. Сделал укол морфия, наложил жгуты, поставил капельницу. Ошри уже ничего не чувствовал. Морфий проник ему в кровь. В какой-то момент он открыл глаза и вскрикнул:
– Эрез, иди сюда!
Наверное, не обратил внимания, что я и так рядом, сижу у края носилок.
– Прикури мне «Мальборо», – попросил Ошри.
Мы застыли от удивления. Какой «Мальборо»? Что он такое несет? Разве он не понимает, что с ним случилось? Может быть, ему ввели слишком большую дозу морфия?
– Доктор, что это? – спросил я.
– Всё в порядке. Говорите с ним, занимайте его чем-нибудь, чтобы он снова не потерял сознание.
– Прикури мне «Мальборо», – опять попросил Ошри.
– Какие сигареты сейчас? Тебе нельзя! – ответил я.
– Чего это? Что, я бросил курить? – спросил он, не открывая глаз.
Я не нашелся, что сказать, не знал, о чем вообще говорят в подобных случаях. Тут на выручку пришел Зитлауи.
– Эй, приятель, – сказал он Ошри, – а не вернул бы ты зажигалку, которую у меня заиграл?
Ошри сказал: «Сейчас», полез левой рукой в карман брюк и достал оттуда зажигалку Зитлауи. Страх и ужас!
А врач всё свое: занимайте его. А как? Ривер заметил, что с отсеченной руки отпал пластырь, и татуировка Ошри предстала во всей своей красе.
– Ну вот, ты избавился от наколки, – сказал он. – Избежал болезненной операции.
Все смотрели с надеждой на Зитлауи – если надо молоть языком, так кому, как не ему.
– Была у меня одна знакомая, так у нее была наколота мышка на жопе, будто только выскочила оттуда, – на полном серьезе начал он, примеряясь, проверяя, как идет. – А у другой бабы татуировка – рука, словно хап ее за сиську, ей-богу. А еще я слышал, что одна наколола имя хахаля где-то у самого интересного места, а он взял и бросил ее.
Мы привязали Ошри к носилкам. У меня опять потекли слезы, я отошел в сторону. Ребятишки смотрели на меня во все глаза не меньше, чем на оторванную руку Ошри в лужице крови. Он был, конечно, одурманенный, но спросил:
– Ты плачешь? Что, я помер?
Тишина.
Санитары погрузили его на приземлившийся вертолет.
– Всё, я отвоевался, прощай, Ливан, – сказал Ошри.
На том мы и расстались. Он улетел. Я не пустил ему пулю в голову, он не выбросился с вертолета.
Кто бы мог подумать? Неделю назад мы с Ошри проведывали в больнице Гулу, снайпера с форпоста Длаат. Он попал в перестрелку и был ранен, между прочим, своим же (один из бойцов слишком широко крутанулся, давая залп из своего «Негева», и бац, пуля задела Гулу, стоявшего буквально в нескольких метрах. Ну, шквал огня, гранаты, неразбериха – бывает). Там, в больнице «Рамбам», Ошри сказал Гулу какую-то странную фразу:
– Еще немного – и меня положат на койке возле тебя.
И вот не прошло и недели, и Ошри вправду будет лежать на койке возле него. Как такое может быть? Я знаю, ты терпеть не можешь, когда тебе подсовывают истории о превратностях судьбы и о трагической случайности. Всё это кажется тебе выдумкой, притянутой за уши. Например, солдат вдруг ни с того ни с сего звонит маме и просит ее запомнить, какую песню он хотел бы, чтобы исполнили над его могилой, если он погибнет, и бах – назавтра его уже нет, пал в бою. Мать, которая подскакивает со сна поздней ночью с отчетливым чувством, что происходит что-то трагическое, в страшных видениях ей открывается правда, она выходит на балкон, ожидая, когда ей принесут похоронку, – и ей приносят. Какова вероятность случайности? Очень малая. Друг, который делится с тобой своим страхом потерять руку, а через четыре дня так и случается. Хочешь не хочешь, приятель, а придется поверить – это так, клянусь тебе. Если бы увидел такое в кино, я бы не купился на подобные совпадения, но это реальность, клянусь мамой.
До сегодняшнего дня, когда я остаюсь один, иногда перед моими глазами появляется Ошри. Как в замедленной съемке, открывается дверь лазарета, и он на пороге. Рука висит, за ним всё в дыму, он кричит: «Помоги мне!» Его укладывают на пол, пытаются как-то приладить руку, кровь. Всё как в замедленной съемке. Я закрываю глаза и вижу его. Когда при мне произносят «проклятый Ливан», перед моими глазами встает эта картина, этот ужас. Я заправляю его живые ткани обратно под кожу, чтобы ничего не пропало, как животное зализывает рану. Врач накладывает широкую повязку, Ривер добинтовывает узким бинтом из своей аптечки. Приземляется вертолет…
Это Ливан, ты весь в крови, а тот, кто лежит раненый перед тобой, – твой самый лучший друг. Как тут не остановиться и не призадуматься?
Последний субботний вечер перед отправкой в Ливан, когда наше отделение впервые поднялось на Бофор. И его я вижу до сих пор, стоит закрыть глаза. Мы были с Ошри в его мошаве Аругот, к вечеру поехали в Бсор на водохранилище между Рэим и Беэри. Там, в темноте, на берегу, жуя бананы и выедая апельсины, мы строили планы, давали друг другу слово, что будем самыми лучшими командирами, которых когда-либо видел Бофор. Решали, что вернемся живыми и невредимыми. Клялись: едем, служим, возвращаемся, и все без единой царапины – ни у ребятишек, ни у нас. Когда клянешься друг другу, разве может Бог подвести? Клянусь, каждое слово в этой истории – чистая правда.

Рон ЛЕШЕМ