«У нас это невозможно!»

Диалог либерала и патриота о русском фашизме

Либерал (Л): – Молодые люди, поднимающие руки в нацистском приветствии, выкрикивающие нацистский по сути лозунг «Россия – для русских!»… Это Манежная площадь, Москва, Россия, декабрь 2010 г. Вы, Патриот Патриотыч, конечно, будете доказывать, что тут фашизмом и не пахнет – всего лишь мальчишеские проказы.

Патриот (П): – А вы, Либерал Либералыч, как только услышите слово «русский», сразу начинаете вопить: «Караул! Фашизм на пороге!» Двадцать лет истерики – а фашизмом в России и не пахнет. Как не надоест размахивать этим жупелом?!

Л: – Кто вам не дает с утра до вечера твердить: «Я р-русский, я очень р-русский и горжусь этим!»? Но совсем иное дело заявлять: «Я русский и горжусь тем, что мы лучшие, главные, государствообразующие, и уверен, что мы должны господствовать, а все иные-прочие – знать свое скромное место…»

П: – Да бросьте вы! Во-первых, доказано, что юнцов, изображавших из себя нацистов на Манежке, привезли и увезли на милицейских машинах. Налицо провокация спецслужб, направленная на дискредитацию русского патриотического движения. Во-вторых, протест молодежи был окрашен не столько в национальные, сколько в социально-политические тона. Да, выразился этот естественный протест в резких формах, но чего ж вы хотите? Юности положено проявлять максимализм. Можно не одобрять крайних проявлений, но нельзя отрицать, что в самом порыве ребят, в их стремлении к справедливости есть что-то искреннее, симпатичное. И не надо притягивать сюда за уши мифическую «фашистскую угрозу».

Л: – Мифическую? Юлиан Тувим в свое время писал: «Польских фашистов ненавижу больше, чем всяких других. Вот самое серьезное доказательство того, что я настоящий поляк». Вы же «своих» фашистов в упор не хотите видить, не то чтобы ненавидеть их больше, чем чужих.

П: – Как можно ненавидеть то, чего нет? Нет, не было и не будет русского фашизма, ибо его быть не может.

Л: – Очень мило! В газетах так называемого патриотического лагеря постоянно пишут: «либеральный фашизм», «сионистский фашизм», «политкорректный фашизм». Почему же фашизма русского «быть не может»? В 1920-е гг. в среде белой эмиграции существовала партия, именовавшая себя «Русские фашисты». Прослеживается связь между русскими почвенниками, русскими черносотенцами и теорией и практикой национал-социализма, но это отдельная тема.

П: – «Русские фашисты» – это была ничтожная группка, не имевшая влияния и не оставившая после себя никакого следа. Не надо спекулировать этим случайным фактом! Кощунственна сама по себе мысль, будто русский народ, внесший решающий вклад в разгром фашистской Германии, принесший неисчислимые жертвы на алтарь Великой Победы, способен…

Л: – Это вы пытаетесь спекулировать на святом! Два новых поколения выросли со времени окончания войны, и воспитывались они в ненависти и отвращении не к тоталитарной идеологии, а, скорее, к атрибутам гитлеризма. Да и то, эффектный нацистский антураж с какого-то времени перестал внушать ужас и какой-то части советского общества даже стал импонировать, пусть и подсознательно. Это обнаружилось уже к 1973 г. – к первому показу «Семнадцати мгновений весны». А сегодня уже стало возможным публично заявлять такое: «Германия после поражения сразу утратила национальную идею, которая... сделала ее владычицей Европы и чуть ли не мира... Но идею фашизма немцы сменили на идею потребительства»… Значит, «высокодуховный» фашизм в качестве национальной идеи предпочтительнее бездуховного потребительства и либеральной демократии?! И кто же это говорит – бывший официальный советский литературовед № 1, бывший пламенный пролетарский интернационалист, а ныне истинно русский националист Феликс Кузнецов! Нет, Патриот Патриотыч, «красно-коричневые» и «русский фашизм» – отнюдь не бессмысленные словосочетания. Если у какого-то народа и есть стойкий нравственно-политический иммунитет к фашизму, то у немецкого, а не у русского.

П: – Россия – это вам не Германия! «Россия – всё, остальное – ничто!» совсем не то, что «Дойчланд юбер аллес», несмотря на некоторое внешнее сходство. Потому что Россия никогда не строила свое благополучие на угнетении других, никогда не стремилась к захватам чужих территорий. Уникальная русская духовность и наша неповторимая терпимость, глубокое и органическое неприятие любой формы национальной исключительности делают абсолютно невозможным приход к власти расистов и ксенофобов.

Л: – Фашизм не сводится к расизму и ксенофобии, так же как не всякая ксенофобия есть фашизм. Неприязнь к чужакам и вера в превосходство «своих» есть черта универсальная, коренящаяся в самой природе человека. Ксенофобия господствовала на протяжении почти всей истории, большинству народов она в той или иной степени не чужда. А если и чужда, то не глубоко и не органично. А если совсем чужда – это народ совершенно исключительный, особенный, достигший небывалого нравственного совершенства, стоящий неизмеримо выше других. Вы считаете русский народ именно таким – значит, вы сами отнюдь не чужды шовинизма.

П: – Ну началось типично либеральное словоблудие… Не станете же вы отрицать, что обстановка в нынешней России коренным образом отличается от той, что обусловила победу Гитлера в Германии, Муссолини в Италии, Франко в Испании, Пиночета в Чили, Стресснера в Парагвае, «черных полковников» в Греции и т. д.

Л: – Вот видите, этой беды не избежали такие непохожие народы. Сентиментальные и законопослушные немцы, артистичные и сострадательные итальянцы, гордые и свободолюбивые испанцы, а также греки, парагвайцы, чилийцы и целый ряд других. Если можно говорить о сионистском, либеральном, исламском, американском и т. д. фашизме, почему же нельзя – о русском? Неужели вы считаете, что Россия застрахована от чего-то подобного?

П: – «Чего-то подобного» – это несерьезный разговор. Кто-то может дойти до того, чтобы уподобить Советский Союз гитлеровской Германии! Но «фашизм» – это не просто бранная кличка, а термин с определенным историко-политическим содержанием. Давайте оперировать не расхожими представлениями, а конкретными социально-психологическими, политическими, экономическими, историческими категориями.

Л: – Да, «фашизм» – не обозначение всего самого скверного, а конкретно-историческое понятие. Здесь я с вами соглашусь. Расизм, государственный террор, «единственно правильная идеология» и нетерпимость к отступникам – это составные части фашизма. Но ведь никому не придет в голову ставить знак равенства между гитлеровцами и древними спартанцами, средневековыми инквизиторами или плантаторами Юга США времен Гражданской войны. В быту и публицистическом обиходе так называют режим, отмеченный несколькими признаками из примерно такого набора:
• государственный террор, массовые репрессии, всевластие тайной полиции и карательного аппарата;
• попрание гражданских прав, свирепое подавление инакомыслия;
• агрессивная, захватническая внешняя политика, геноцид;
политический аморализм, цинизм, беспринципность;
• социальная демагогия и популизм;
• расизм, шовинизм и ксенофобия в самых грубых формах;
• государственный контроль над поведением и образом мыслей граждан, насильственное утверждение государственной идеологии, монополия и всесилие лживой пропаганды;
• неподконтрольность, незаменимость и предполагаемая непогрешимость верховного правителя и верхушки партийно-государственного аппарата.
Многие из этих прелестей сполна испытала и Россия, но весь комплект был представлен только в национал-социалистической Германии. Даже фашистская Италия отличалась: режим Муссолини был помягче, и контроль над идеологической сферой не был абсолютным. Испанский каудильо Франко не был человеком аморальным и внешнюю политику вел аккуратно. Полуфашистские латиноамериканские и азиатские диктатуры имели свои особенности. У фашизма в России лицо, конечно, «истинно русское».

П: – Вы-то сами неужели считаете реальной опасностью превращение России в страну, осененную свастикой и покрытую колючей проволокой, с казнями недовольных, с запуганным и обманутым народом, обожествляющим вождя?

Л: – У сегодняшнего фашизма на лбу не написано: «Фашизм». Если допустить чисто теоретически, что в России установится тоталитарный режим, он не будет называть себя национал-социализмом или, упаси бог, корпоративным государством. И его приверженцы не будут поднимать правую руку в приветствии, ходить под красно-бело-черными знаменами со свастикой, кричать «Хайль!». И уж конечно, никто не станет отменять праздник День Победы. Скорее всего, этот гипотетический строй будет иметь вполне привычную и совсем не страшную символику. И конечно, он провозгласит, что опирается на исконно русские традиции и ценности, уникальную православную духовность, на историческую память и высочайшую культуру. Вообще говоря, как отдельный человек не гарантирован от сумы и тюрьмы, так и ни один народ, наверное, не застрахован от прихода к власти гитлероподобного вождя – харизматического национального лидера, удивительно любящего свой народ, желающего только счастья простым людям и обещающего дать это счастье всем-всем соотечественникам, подлых же врагов – извести под корень. «У нас это невозможно», – так называется роман Синклера Льюиса, вышедший в свет в 1930-е гг. Автор доказывал, вопреки заглавию, что и в Америке вполне возможно установление диктатуры фашистского типа. Да-да, в той самой Америке, со всеми ее хвалеными демократическими традициями, такое нельзя было исключить.

П: – Ну если вам угодно строить умозрительные гипотезы… «Возможен ли фашизм в России?» – вопрос из того же разряда, что и «Реально ли в России попасть под машину или угодить под упавшую сосульку?» Теоретически существует возможность чего угодно.

Л: – Вот именно! Всё возможно, если не соблюдать мер предосторожности. Риск несчастного случая многократно возрастает, если недооценивать опасность, проявлять беспечную самоуверенность: у нас, мол, такое невозможно...

Александр ХАВЧИН