Кровавый навет XXI века

«Дело Бейлиса» не закрыто до сих пор

Сто лет назад, 12 марта 1911 г., на окраине Киева было найдено тело 12-летнего Андрея Ющинского, погибшего от множественных ран. Следы вели к местной жительнице Вере Чеберяк, занимавшейся воровским и прочим криминальным промыслом. Тем не менее 20 марта по обвинению в ритуальном убийстве был арестован мелкий служащий, еврей Менахем Мендель Бейлис. Несмотря на отсутствие каких-либо подтверждающих его виновность улик, Бейлис пробыл в заключении более двух лет, затем в ходе судебного разбирательства был оправдан коллегией присяжных. Вынесению справедливого приговора во многом способствовала широкая общественная кампания в России в защиту Бейлиса, в которой приняли участие писатели Владимир Короленко, Максим Горький, Леонид Андреев, Федор Соллогуб, поэты Александр Блок, Зинаида Гиппиус, другие видные деятели русской культуры и науки, православные священники.

Плохо забытое старое

В современном западном обществе термин «кровавый навет» порядком подзабыт. Америке, однако, недавно вновь пришлось с ним столкнуться в связи с трагедией, произошедшей 8 января в Тусоне (штат Аризона), где 22-летний Джаред Ли Лофнер совершил покушение на члена Конгресса от Аризоны, еврейку Габриэль Гиффордс, в результате чего погибли шесть человек. Именно тогда губернатор Аляски Сара Пэйлин заявила, что выпады ее политических противников, обвинивших Пэйлин в использовании риторики, которая спровоцировала одинокого безумца, – не что иное, как современная версия «кровавого навета».
Как сообщает Еврейское телеграфное агентство, использование Пэйлин этого термина воспламенило ее противников, но пролило очень мало света на его религиозное происхождение и ужасное историческое наследие. Все, кто вступил в эту перепалку, говорили о «кровавом навете» как о давно дискредитировавшей себя клевете на евреев. Один законодатель приписал его происхождение нацистам, другой – советской власти. А ведь этот термин, как и само явление, имеющие куда более глубокие корни, живы и сегодня. О его истории Еврейскому телеграфному агентству рассказал профессор религиоведения Аллан Надлер.
На самом деле «кровавый навет» возник не в Германии и не в России, а в средневековой Англии, в городке Норидж на востоке страны. В 1144 г. в лесу неподалеку от города был найден окровавленный труп заколотого кинжалом 12-летнего подростка Уильяма. Местные евреи были обвинены не только в его смерти, но и в возрождении ритуала распятия. Эта клевета в конечном счете способствовала известности Уильяма как мученика и, наконец, привела к приобщению его к лику святых.
Слух о том, что евреи воспроизвели убийство Иисуса в Страстную пятницу, мгновенно распространился по другим города во всей Англии, а оттуда перебрался через Ла-Манш, воспламеняя доселе беспрецедентную демонизацию евреев в самый разгар Второго крестового похода. В ходе этого процесса первоначальная клевета о распятии стала быстро приукрашиваться ужасной выдумкой о том, будто безжизненные тела невинных жертв затем были полностью обескровлены для использования в праздновании еврейской Пасхи.
По меньшей мере четыре Папы Римских наряду со многими монархами как во франко-немецких землях Западной Европы, так позднее и на восточном направлении жестко осудили это обвинение как ложь. И тем не менее этот навет пустил глубокие корни в средневековой христианской фантазии, что привело к бесчисленным судебным разбирательствам и публичным сожжениям обвиняемых на кострах. Хотя для обоснования этого навета выдвигались самые разнообразные иррациональные мифы, центральным суждением было то, что евреям на самом деле требуется кровь невинных христианских детей как ключевой компонент афикомана, кусочка мацы, который употребляется в заключение пасхального Седера. Каким бы диким это ни казалось, но звучат два убедительных богословских лейтмотива. На простом уровне считалось, что в ритуальном возрождении своего вероломного акта пролития крови Христа евреи продолжают подтверждать своим самоосуждением счет, предъявляемый им Евангелием: «И тогда ответил весь народ и сказал: кровь Его на нас, и на детях наших» (Мф., 27:25). На более глубоком психологическом уровне эта клевета может поддерживаться невежественным объяснением долговечности этого же акта вероломства. То есть евреи, осознавая, что кровь Христа необходима для их собственного спасения, из чисто дьявольского упрямства продолжали отказываться принять его как своего спасителя. Вместо этого во время празднования Искупления они пытались осуществлять свое спасение употреблением крови крещеного невинного ребенка.
Начиная с XVI в., несмотря на прежние усилия польских и литовских королевских семей, «кровавый навет» обрел для себя самую плодородную почву в Восточной Европе. Он испытал бурное возрождение в конце XIX в. в России, где породил печально известную волну погромов, которая началась в Кишиневе в 1903 г. В ХХ в. самым позорным примером и фактом, который породил возмущение во всём западном мире, было «дело Бейлиса».
Но после этого, и особенно после того, как мир узнал о кошмаре Холокоста, эта клевета, казалось, исчезла напрочь. В эпилоге к книге «Кровавый навет», написанной в 1966 г., в своем мастерском предъявлении счета «делу Бейлиса», Морис Сэмюэль утверждал, что «кровавый навет» проделал свой исторический путь, став «незначительным фактором в антисемитизме второй половины прошлого века». Учитывая, что «всё еще там и сям неожиданно возникали какие-то публикации», Самуэль тем не менее пришел к выводу, что как источник «основной агитации» этот навет был уничтожен не только «делом Бейлиса» и последующими событиями, но, что более важно, «духом времени».
Однако «кровавый навет», увы, далеко не мертв. Скорее, как и в случае многих других полных ненависти и полностью дискредитированных христианских мифов о евреях, этот «кровавый навет» перекочевал в арабский мир. Там он пользуется широко распространенными доверием и поддержкой. Еще в 1960-х гг. книги, изданные в Египте, ссылались на «талмудические человеческие жертвы». В 1982 г. влиятельный сирийский политик Мустафа Тласс опубликовал книгу «Маца Сиона» о пресловутом деле 1840 г. – «кровавом навете» в Дамаске. И по сей день эта книга Тласса цитируется в качестве авторитетного текста о том, как евреи и сионисты продолжают совершать ритуальные убийства арабских детей. Арабские газеты и телевизионные сети, спонсируемые правительствами, регулярно публикуют и транслируют вариации «кровавого навета». Наиболее заметным среди них был мини-сериал «Изгнание», который был показан и в сети «Хезболлы» «Аль-Манар», и на канале «Аль-Джазира» многим миллионам телезрителей. Он включал в себя ужасные изображения длиннобородых и горбоносых раввинов, извлекающих кровь из трупов безжизненных арабских детей.
Конечно, центральная роль евреев в распятии Иисуса, этот единственный источник силы «кровавого навета», не имеет никакого резонанса в исламской теологии или истории. Следовательно, этот миф должен был быть скорректирован. Вероятно, такая наиболее творческая адаптация была достигнута в марте 2002 г., когда ведущий ежедневной программы саудовского радио Аль-Риядх заявил, что печенье «Уши Амана», которое едят на праздник Пурим, заполнено не маком или черносливом, а кровью беззащитных мусульманских детей. Аман-то хоть и был язычником, но жил в Персии, а Персия (Иран) ныне – страна мусульманская...
Если оставить в стороне такие усилия, приспосабливающие некоторое подобие исторической «логики» для нужд «кровавого навета», чтобы доставить удовольствие арабской публике, то широко распространенное убеждение мусульман в этой тысячелетней клевете свидетельствует о ненависти даже большей, чем ненависть, распространявшаяся среди неграмотных средневековых крестьян-христиан. Для последних, по крайней мере, существовало богословское обоснование. Кроме того, в отличие от многих пап и христианских монархов, которые хоть и безуспешно, но отрицали истинность «кровавого навета», его распространение в странах арабского мира сегодня официально одобрено как религиозными верховными органами, так и правительствами. Так как некоторые из этих правительств сегодня уже пали или находятся под угрозой падения, то трудно не задаться вопросом о том, каких новых форм диффамации еще можно ожидать и будет ли их существование по-прежнему игнорироваться западными наблюдателями, как это было продемонстрировано в реакции на злосчастную ремарку Сары Пэйлин.
Куда менее известен мировой общественности тот факт, что и в СССР, и в государствах, образовавшихся после его распада, позорные «дела Бейлиса» то и дело повторяются. Вот лишь две подобные истории.

«Дело Бейлиса» на Большой Панской улице

«Имя Веры Чеберяк я впервые услышал от своей мамы в раннем детстве, – пишет наш читатель из Москвы М. Воронов. – Оно не походило на привычные словечки „Чтоб ты сгорел!“ („Абрененес аф дир“), „Ненормальный!“ („Мишугенер“), которые бытовали, что греха таить, в нашей семье. Это имя мама использовала как ругательство, когда речь заходила о человеке, совершившем не просто бесчестный проступок, а нечто такое, чему не было оправдания и прощения. Позднее, повзрослев, я не только осознал значение этого имени, но и услышал от своей няни, бабы Фроси, рассказ о другом, мало кому известном „деле Бейлиса“ на Большой Панской улице в Москве.
Шли 1930-е гг., Великая Отечественная была еще где-то далеко-далеко, а слова „фашизм“ и „фашисты“ еще не звучали так зловеще на московской окраинной улице и не были оскорбительными. Моя мама Софья Матвеевна (в девичестве Гугель) и мой отец Владимир Львович Воронов, оба родом из еврейского местечка Ляды на границе Витебщины и Смоленщины, после революции перебрались на Южный Урал, в городок Троицк. Отец, ветеран и инвалид Первой мировой, получивший необычную для евреев фамилию Воронов от черноволосого предка-кантониста, во время новой экономической политики занялся „бизнесом“: возил товары местных нэпманов в Сибирь, добирался даже до Харбина. В 1930 г. у него отобрали всё имущество, лошадей, выселили из дома, и мои родители бежали от ареста в Москву. За деньги, полученные в торгсине за остатки своих „богатств“, купили маленькую комнату в деревянном доме без удобств на Большой Панской улице. Она выходила на Бутырскую заставу, северную окраину тогдашней Москвы. По преданию, улица переняла свое имя у бывшей Панской слободы начала XVII в., куда свозили поляков («панов»), плененных в Смутные времена. (К слову, в начале 1950-х гг. московские власти дали ей новое название – Большая Новодмитровская.) Соседями моих родителей по улице были рабочие располагавшегося там же завода, выпускавшего флаконы для знаменитого советского одеколона «Тройной», – полукриминальная и криминальная беднота, проститутки, воры. Казармы и бараки „хрустальщиков“ носили выразительное название „Безума“, или „Безумовка“, дом с проститутками и ворами звали „Кошкоедовкой“, наш дом непосредственно соседствовал с „Кондратьевкой“ и „Блаженовкой“.
Весной 1935 г. накануне еврейской Пасхи моя мама – она уже страдала гипертонией, приведшей ее к безвременной смерти в 49 лет, – отправила Фросю со мной, годовалым ребенком, и моей четырехлетней сестрой погулять в Финляндский сад на Вятской улице. В те времена это был небольшой уютный парк с беседками, песчаными аллеями – зеленый оазис для прогулок с детьми. (Позднее на его территории возник стадион спортобщества „Пищевик“, который отобрал после войны для армейской футбольной команды генерал Василий Иосифович Сталин.) С нами увязалась девочка лет семи-восьми из „Безумовки“, часто прибегавшая поиграть с моей сестренкой. Гуляли долго, несколько часов…
Тем временем к нам (отец был на работе) пришла старшая сестра девчушки. Спросила, где пропадает ее сестра. Мама ответила, что, вероятно, гуляет с детьми. Через несколько минут она повторила то же самое матери девочки. А через полчаса у дома собралась толпа человек в двадцать, мужчин и женщин. Они кричали: „Жидовка, куда ты дела девочку?“ Кто-то из толпы уверенно объявил: „У жидов Пасха, им нужна кровь детей для их мацы“. Толпа разрасталась с каждой минутой. Моя мама закрылась в комнате. В окно полетели камни. С криками „Бей жидов!“ ее вытащили на улицу. Началась расправа. Спасло маму появление Фроси. Она растолкала толпу и бросилась к своей хозяйке, передала ей на руки сына, чтобы сдержать буйство толпы. А у детской коляски стояли две девочки: моя сестра и другая, „пущенная на мацу“. Через час родители девочки из „Безумовки“ валялись в ногах у моей матери, умоляя ее простить „неразумных“ и не жаловаться властям. К приходу отца починили дверь, вставили стекла…
С тех пор прошло более 70 лет. Ушли из жизни мои родители, умерла прожившая в нашей семье около 50 лет мамина спасительница Ефросинья Васильевна Зубова, уроженка села Гуляева Нижегородской губернии, не знавшая грамоты, плохо понимавшая идиш, но ругавшаяся на нем отменно. Наши белорусские и смоленские родичи – старики, женщины, дети (мужчин успели призвать в армию, фашисты заняли Ляды в середине июля 1941-го) лежат во рву на окраине местечка у Старой Смоленской дороги. Их расстреляли местные полицаи 2 апреля 1942 г. на первый день Песаха – еврейской Пасхи. Я на собственном опыте (отчаянные драки в мужской школе с подрастающими антисемитами; не приняли при проходном балле в престижный вуз – „у вас слабое зрение“; трудности в получении работы – „да, были вакансии вчера, но сегодня уже заняты“) пережил, что значило быть евреем в „стране победившего социализма“. Прочел очерки Владимира Короленко и многое другое о „деле Бейлиса“. И понимаю свою маму, называвшую всё-всё самое страшное и отвратительное на земле именем Веры Чеберяк».

«Кровавый навет» в Севастополе

«Еще когда я проживал в Крыму, меня всегда веселил вид разгуливавших по городу ряженых казаков, – пишет израильтянин Михаэль Павлов. – Форма образца XIX в. Шашка из автомобильной рессоры на боку. Георгиевские кресты на груди, по поводу которых всё хотелось спросить: в каком же сражении они были получены? О ненависти, которую многие казаки питают к евреям, известно издавна, но раньше они вроде не опускались до древнего мракобесия. И вот...
В феврале в Севастополе были убиты две школьницы. И несмотря на то, что следствие отрицает ритуальный характер убийства, глава Крымского казачества Виталий Храмов настаивает на обратном. „О ритуальном характере обоих убийств, – утверждает он, – говорит, во-первых, то, что одна девочка заколота ножами, а другая – разрублена на четыре части. Причем первые ножевые ранения носили мелкий характер, что присуще талмудистскому или каббалистическому обряду, когда самая правильная жертва – обескровленная“. Заканчивается монолог совершенно предсказуемо: „Наши христианские дети в русском городе Севастополь находятся сегодня без защиты. Власть не выполняет своей основной функции – защиты детей. Поэтому мы, христианская, русская общественность будем держать этот вопрос под контролем, мы не позволим повесить эти зверские убийства на невинных людей и мы говорим, что те люди, которые их совершили, от ответственности не уйдут“. Мол, трепещите, жиды проклятые, кровопийцы! Придут казаки с георгиевскими крестами и будут пускать вам кровь шашками из тракторных рессор.
Как мы знаем из истории, многие „разоблачители“ кровавых наветов сами являлись исполнителями убийств, в которых обвиняли евреев. Не принадлежит ли вышеописанный случай к той же серии? Уж слишком с большим знанием дела описывает господин Храмов „ритуальные убийства“».

Дмитрий ХРУЛЕВ