К 10-летию со дня смерти Иосифа Бродского

Десять лет со смерти Бродского – срок столетия. В словах, сказанных А. М. Ремизовым в память о Блоке, я заменил только имя. Замеченный «подстриженным оком» писателя-чудотворца люфт быстротечности показался мне символичным. Смерть Бродского сомкнула створы великой русской поэзии ХХ в., распахнутые двадцатилетним Блоком, уже раненным «своей стрелой Божьего дара», но не догадывающимся, что обречен первым принять мученическую смерть в советском капкане. Бродский, попав последним в волчье кольцо насильственной гибели, чувствовал свою обреченность:

Век скоро кончится, но раньше
Кончусь я.
Это, боюсь, не вопрос чутья.
Скорее – влияние небытия
На бытие.

В который раз это нахлынуло на меня в Петербурге при посещении Фонтанного дома – Музея Ахматовой. При входе в одно из помещений я увидел табличку: «Нью-Йоркский кабинет И. Бродского». В голове мелькнула былая питерская шутка: «Жить бы на Фонтанке, но с видом на Манхэттен». В простенке между высокими окнами, уставившимися в вековые деревья парка, чужаком стоял письменный стол с двухрядной полкой над ним, частично закрытой дверцами, – массивные, добротные, из какого-то временного далека, может быть, александрийского. Каждая эпоха вынашивает свой александрийский век. На столе – пишущая машинка, узорный стакан с карандашами и ручками. На полке – бюстик Пушкина, несколько потертых томиков, гондола сувенирных, венецианских, корней. На стене – фотографии, дореволюционная купюра цвета белесой невской водички с Петром I. Чреда «водяных знаков», отмечающих главные ориентиры поэта, их визуальная метафора: Нью-Йорк – Венеция – Питер. «Географии примесь к времени – есть судьба». Словом, вечная декорация, прошитая нитями давности, – такой стол мог принадлежать и Бунину, и Тютчеву.

Бродский умер 28 января 1996 г. В стихах памяти Т. Элиота он предугадал и свой срок:

Он умер в январе, в начале года,
Под фонарем стоял мороз у входа…

Потуокеанье, наверное, отсрочило конец, но не спасло – русский шрам сработал-таки. Бродский тяжело переживал январь и побаивался его. Бог дал ему лишь пройти полным кругом рождественских торжеств, включая святочную декаду и Крещенье, с которыми поэт был таинственно связан, положив себе за правило откликаться стихами на каждое Рождество, годами умножая и оттачивая доверительные подробности этого реальнейшего из его видений. Казалось, он наблюдал изнутри Рождество то глазами звезды, то младенца.

Ему всё казалось огромным:
грудь матери, желтый пар
Из воловьих ноздрей, волхвы –
Бальтазар, Гаспар, Мельхиор;
их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой.
И точкой была звезда.

Внимательно. Не мигая,
сквозь редкие облака,
На лежащего в яслях ребенка, издалека,
Из глубины Вселенной, с другого ее конца,
Звезда смотрела в пещеру.
И это был взгляд Отца.

Поэту дано было «вдохнуть рождественскую хвою», воспрянуть душой под светом своей Звезды и нашептать ей последние «стишки». В своих литературных «Выписках» М. Гаспаров приводит реплику В. Кривулина, обозначившего рождественскую привязанность поэта так: «Рождество является экзистенциально-метрическим знаком Бродского».

Поэту не хватило одного високосного шага, чтобы физически перевалить через рубеж века с его архидостоевскими преступлениями без наказаний и наказаниями без преступлений, коих с лихвой хватило на его долю, чтобы, облегченно вздохнув, отшатнуться от этого тяжкого кома «векового вчера» и, наконец, увидеть, как растворяется смрадный морок деспотии над городом его Дома. И если не самому пуститься в свободное плавание нового века, то хотя бы завещать свой последний галс курсом к Василеостровской гавани, чтоб «упасть между выцветших линий», где «и душа, неустанно поспешая во тьму, промелькнет над мостами в петроградском дыму…» Но вышло иначе: «Всё откололось… И время. И судьба. И о судьбе… Осталась только память о себе, негромкий голос». И за окном «он видит снег и знает, что умрет до таянья его, до ледохода».

ХХ век, потонувший в глубинах Вселенной, оставил на земном берегу третьего тысячелетия только имя И. Бродского и его труды. Мы унаследовали творчество, которое навсегда пребудет залогом неистребимости именно отдельно взятого человека, осмелившегося на «бегство от общего знаменателя толпы в сторону числителя сознающей себя личности», за ту разделительную черту, что есть выбор – «слышать поэзию», которая спасает. И. Бродский признавался, что всю жизнь стремился быть частным человеком, полагая это условием сохранения единственно ему принадлежащего осознания окружающей жизни и того поэтического языка, который становится инструментом поиска соотношений мыслей и чувств, обновляющих восприятие привычных, давно упорядоченных предметов, возвращающих им свежесть и приподнятость, свойственную природе вещей, превращающих обыденные события жизни в необычайные, пробуждающих в читателе сознание уникальности его существования. Эта жизненная позиция позволила Бродскому подвести черту: «Лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии».

Обращаясь к светлой памяти поэта, пытаешься найти емкие и точные слова о самом главном, существенном в его жизни и творчестве. И первое из таких слов – преодоление. Преодоление как форма физического бытия, в котором поразительно органично и нерасторжимо сошлась природа поэта и натура, со всё большим, с годами, «неразличением жизни и поэзии», превратившим его в стоика и гордеца, упражняющегося в смирении. В условиях «советского затвора» его абсолютно естественная раскованность и неудержимо бурлившая в нем свобода даже в глазах друзей выглядели бунтарскими, ну а огромным количеством недоброжелателей расценивались как недопустимый вызов общественному порядку. Бродского тяготила гнилостная плотность среды и теснота общежития, вся эта жизнь «на виду», вывернутая наизнанку для очередного прошпаривания ее швов от малейшего духа самосознания и наличия «внутренней» жизни. Он как бы ощущал на себе клеймо несчастья, а окружение воспринимал как трагическое место мук. На всю жизнь Бродский окажется «повязанным» с трагедией, и через много лет, бесстрашно заглянув в ее «безобразное лицо – помесь тупика с перспективой», бросит ей вызов: «Давай, трагедия, действуй. Врежь по-свойски. Дави нас, меси, как тесто. Плюй нам в душу, пока есть место… Поскольку боль – не нарушенье правил:

страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему не ведом, то ли
ее предел.

и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста».

Жизнь, полная сжигания за собою мостов, постоянно держала его в состоянии лихорадочного напряжения и приводила подчас в замешательство даже солидарных с ним людей. Стихи Бродского станут подлинным движением против течения, в сторону глубокого поэтического мышления, обрушивающего огромный пласт советской поэзии, построенной на хлипком фундаменте уличной диалектики, иллюзии «действия» и зыбких всплесках будничного скептицизма. Это человеческое «либо действие – либо созерцание» сложилось для Бродского в пользу второго и приглушило в его поэзии ноту активности. Художник, размышляющий о мире, поневоле стеснен в действиях. Бродский – поэт «русского дивана». Он как бы защищен от суеты своей органической неспешностью. Неслучайно его притягивает античная греко-римская провинциальная размеренность жизни. Он не понаслышке знает цену ссылке для творчества поэта. Горькая наука изгнания, «удаления с изоляцией от общества», идущая от Овидия до Пушкина, непосредственно коснулась и его. Эти «утраченные годы», вынужденный и одновременно плодотворный отход в полосу медлительного, чуточку сверхъестественного существования с сильным креном в одиночество, которое «учит сути вещей, ибо суть их тоже одиночество», открывающее возможности говорить «укрощенным языком природы», сдобренным искусством поэтического мастерства, даруя читателя мудрой щедростью поэта. «Чтение – есть соучастие в творчестве», – говорила М. Цветаева.

Бродский достаточно рано освоился в науке самопознания. При этом его постоянно преследовало ощущение того, что видимая реальность – лишь некая ширма. Его еще мальчишкой что-то настораживало, и он то ли чувствовал, то ли понимал, что реальность находится где-то в области неизвестного. Для творческой личности существует единственная реальность – «неизвестная родина», не имеющая конкретных географических очертаний. Такая родина ставит человека в странное положение «радикального сомнения», сопряженного с поиском и постоянным распутыванием каких-то тайн, собиранием из кусков видимой реальности некоего целого, укладывающегося в сознании как действительность, которой эмпирически не существует. Эту тайную «сеть не распутаешь, пока не прочтешь самих жизней». История показывает, что такова, как правило, история разбитых жизней, когда «связь жизни и творчества так сильна», что становится невоплотимой правдой «внутреннего человека». Примерно так об этом писал В. Ходасевич. Художник по клочкам впечатлений, заметок должен вылавливать нечто отличное от услышанного. Видеть одно, а увидеть другое, то есть восстанавливать «правду». Но, в таком случае, это же сознание и поведение шпиона, шпиона неизвестной родины.

И когда бы меня схватили в итоге
за шпионаж,
подрывную активность,
бродяжничество, менаж-а-труа,
и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала,
тыча в меня натруженными
указательными: «Не наш!», –
я бы втайне был счастлив,
шепча про себя: «Смотри,
это твой шанс узнать,
как выглядит изнутри
то, на что ты так долго глядел снаружи;
запоминай же подробности…

Только Бродский, вопреки шпионскому правилу скрываться, скрываться не умел и не хотел, даже если бы мог носить «шапку» той родины, где жил. Писатель Я. Гордин вспоминает, как Иосиф буквально бесил охранку «красным колпаком» своей рыжей шевелюры, ибо уже в 50-е предпочитал ходить по морозцу вовсе без шапки: «На пустой голове бриз шевелит ботву». В нем действительно жила, по выражению И. Сельвинского, некая «звериность как цветение сил». «Отмечая «неполитический аспект проблемы», Бродский писал: «Поэт наживает себе неприятности в силу своего психологического превосходства, а не по политическим причинам. Песнь есть форма лингвистического неповиновения». «Компромисс» и «конформизм» были самыми неприемлемыми для него словами. «Если поэт, то должен жить как поэт». И еще: «Независимость – лучшее качество, лучшее слово на всех языках». Путь Бродского лежал из точки бьющего по глазам и отметаемого сходу стереотипа, в которой он оказался – без родины, без жилья, без места, без адреса, – в точку живoй мысли, чувства и слова, чтобы в то же время всегда оставаться невоымутимым странником. Позже он, с горечью отшучиваясь, будет называть себя «лесным братом». Много позже, уже в эмиграции, в условиях практически полной пространственной и творческой свободы, попав в жесткие тиски времени, когда ему в глаза то и дело заглядывала смерть, он напишет:

Разбегаемся все.
Только смерть нас одна собирает.
Значит нету разлук.
Существует громадная встреча.
Значит, кто-то нас вдруг
В темноте обнимает за плечи,
и полны темноты,
и полны темноты и покоя,
мы все вместе стоим
над холодной блестящей рекою.

Чувствуя, как в этих напряженных стихах ворочаются души слов, начинаешь понимать правоту поэта, сказавшего: «Суд искусства – суд более требовательный, чем Страшный».

Лучшие стихи И. Бродского вызывают ощущение едва заметного головокружения, что сродни легкому опьянению. Да и как не кружиться голове перед его способностью «дальнее смешивать с ближним», где предел: «у зрачка – горизонт, у отчаянья – память».

Вот чем дышит вселенная. Вот
Что петух кукарекал,
Упреждая гортани великую сушь!
Воздух – вещь языка.
Небосвод –
Хор согласных и гласных молекул,
В просторечии – душ.

Читателю передается огромное напряжение творца, владеющего мощью словообразования на уровне мироустройства и наглядно убеждающего в истинности одного из открытий мышления: знание о мире и сам мир – суть различные самостоятельно существующие реальности.

Полночь в лиственном крае,
в губернии цвета пальто.
Колокольная клинопись.
Облако в виде отреза
На рядно сопредельной державе. Внизу
Пашни, скирды, плато
Черепицы, кирпич, колоннада, железо,
Плюс обутый в кирзу
Человек государства.

В каждой строке И. Бродского светится полнота присутствия, видения, узнавания внешнего через внутреннее, через заглядывание в себя. Поэт разворачивает свой лирический каталог «невидимых вещей», превращая мимолетность нашего зрения в длящийся акт впечатления, заставляет опомниться, расстаться с равнодушием, пробуждает «совесть ушей и глаз». Только то, что испытал сам, невзирая ни на какие помехи, вырастил из своей темноты, вывел из тени, точно зная, что только так рождается свет. В любом его стихе мысль не кончается словом. Слова – только подступы к долгим и глубоким мыслям, уходящим корнями в «крупные мысли природы», общего вселенского Разума. Его фантазии о слове сродни научным исследованиям. Поэта явно не удовлетворяет отвлеченность физических понятий. Он выстраивает свою поэтическую «теорию относительности» существования человека в нашем нешуточном мире, устанавливая закономерности высвобождения и порабощения, поощрения и ломки, этих вечных «кнута и пряника» человеческой психики в условиях реальной трагедии века. «В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор» – таков диагноз времени, поставленный поэтом в речи на нобелевской церемонии. В стихах он пошел дальше:

В настоящих трагедиях,
где занавес – часть плаща,
Умирает не гордый герой,
но, по швам треща
От износу, кулиса.

Кулиса здравого смысла не выдерживает скоростей в пространстве, где на пределе истощения нервной энергии мечется человек в условиях ближнего боя локтей и лбов на полигонах уродства фальшивой, искусственно навязанной и наугад разграфленной жизни. И поэт срывал униформу мира, этот типический мундир, лишенный индивидуальных различий, настаивая на этих различиях, на их неповторимости и обособленности. Стихи И. Бродского – охранная грамота художника в столкновении с массовым безумием, нечленораздельной дикостью, безразличием, предательством, бесчувственностью, суррогатами духовности, ставшими питательной средой небывалого ханжества, цинизма, душегубства, омертвения и вырождения. Жизнь и творчество И. Бродского – настолько единое целое, что, кажется, он сам написал сценарий своего страшного противостояния и оглушительной победы его духа и разума. Всё, что с ним случилось – разрыв с властями родной страны, преследования, суд, выдворение в эмиграцию, освоение «второй культуры», Нобелевская премия, уход из жизни и даже жизнь без него, – всё это было предсказано в его стихах и, значит, предрешено им самим.

О своем – и о любом – грядущем
Я узнал у буквы, у черной краски.

Совсем молодым человеком Иосиф Бродский оказался один на один со страшным миром подавления. Достаточно вспомнить события 1964 г., «дело Бродского». Власти считали его недоучившимся юнцом с тетрадкой завиральных стихов. Просчитались. Он молчал, а в горле у него стояла песня, перед которой отступал не только идиотизм травли, но и инстинкт самосохранения. Откуда было знать обвинителям, что свою закалку Бродский получил из божественных уст Ахматовой, что все их усилия разбивались о ее ироническую реплику: «Бой бабочек по сравнению с 37-м». Попавшим в «их список» приговор был один – добить. Постановлением суда Бродский был выслан из Ленинграда. Тунеядцу полагалось специально отведенное место с режимом принудительных работ. Но даже ссылка в заполярное село Норенское Архангельской области его не сломила. Он всегда был во власти главного в своей жизни – творческого поиска. От него потребовалось запредельное усилие, героическое и трагическое одновременно, чтобы «овладеть собой в полном составе своего существа», как это называл Поль Валери. Бродский совершал эти надрывные усилия, быть может, еще по наитию, в нем только формировался человек и поэт. Впереди всё было смутно, непрозрачно, но в нем уже жило сознание необходимости решающего выбора, решающего поворота в своей жизни. Он готов был к акту реализации себя в поступке, который Марсель Пруст называл «актом держания бытия». И поэт, движимый «экспериментальным духом» своей натуры, делал свою жизнь. Он открыл дверь в пространство связей «всего живого», прошел по пути своего предназначения и, видит Бог, добрался до сократической точки своего триумфа. Переосмысление Бродским реалий страшного века, столь беспощадного к нему, стало текстом его уникального опыта «мужества невозможного», оставленного нам навсегда:

Навсегда – не слово, а вправду цифра,
Чьи нули, когда мы зарастем травою,
Перекроют эпоху и век с лихвою.

Игорь ЛАРИН