«Страдая Германией»

Ушедший год был юбилейным для великого немецкого писателя Томаса Манна – 130 лет со дня рождения и 50 лет со дня смерти

В перенасыщенном историческими событиями, судьбоносными фактами, неординарными личностями ХХ веке имя Томаса Манна не затерялось – лауреат Нобелевской премии, ярчайший деятель европейской культуры, активный поборник иудео-христианского гуманизма.

«Я не еврей, я не принадлежу, как вы, к праздничному племени, по отношению к которому на глазах равнодушного мира подлецы совершили гнуснейшую несправедливость. Но я ваш брат по ненависти, которая есть любовь, ваш брат по клятве не позволить закрыться ране».

Т. Манн. 1945

«Этот парень – катастрофа! Его надо ненавидеть!»

Т. Манн.
Эссе «Братец Гитлер». 1939

Набат

Он был одним из первых крупных интеллектуалов, кто ухнул в набат, предупредив о зарождении в Европе двух опаснейших тоталитарных тенденций – нацизма и большевизма, был неутомимо последователен в публичном изобличении этих режимов, рассматривал обе смертоносные болезни века в единой связке как порождения одной питательной среды – «депрессии антигуманизма».

В самом начале века, когда Старый Свет благодушествовал, набираясь сил и поправляя духовное здоровье после Первой мировой войны, в 1921 г. Манн в родном Любеке огласил свой знаменитый доклад «Гёте и Толстой». С позиций европейского либерализма и гуманизма он рассматривает перспективы развития общества и дает определение немецкому фашизму, называя его «трагическим откатом общества к языческим истокам, романтическим варварством, этнической религией, которой ненавистно не только международное еврейство, но явно и христианство».

Дневники писателя, его переписка с друзьями или оппонентами, публичные выступления, позднее, во время войны и изгнания, – его систематические обращения к немецкому народу по Би-би-си полны страстного осуждения фашизма, призывов к своему народу опомниться. «Вся эта “немецкая революция”, по глубочайшему моему убеждению, противоестественна и гнусна… Она по сути своей не есть “возмущение”, что бы ни говорили и ни кричали ее носители. У нее нет ни одного из тех свойств, которыми настоящие революции, даже самые кровавые, завоевывали симпатии мира, а есть ненависть, месть, подлая страсть к убийству и мещанское убожество души. Ничего хорошего из этого не выйдет ни для Германии, ни для мира» (из письма А. Эйнштейну, 1933).

В 1942-м из Лондона он обращается к своим немецким соплеменникам: «Вы всё еще поддерживаете войну Гитлера и переносите бесконечные трудности из страха перед тем, что может принести вам поражение, – перед местью поруганных наций Европы. Но как раз такой мести от евреев ожидать не следует. Они – самые беззащитные, менее всего склонны к насилию и кровавым делам из всех ваших жертв. Даже сегодня они не враги вам. Вы, только вы – их враги».

Описывая массовое истребление евреев всюду, куда ступила нога немца, – Париж, Австрия, Польша, предупреждает: «И вы, немцы, еще удивляетесь, даже возмущаетесь тем, что цивилизованный мир обсуждает, какими воспитательными методами сделать из поколений немцев, чьи мозги сформированы национал-социализмом, из тупых и морально совершенно изуродованных убийц сделать людей?»

Это ли не пример высочайшего мужества, истинного патриотизма, активного антигитлеризма, решительного осуждения пути, выбранного немецким народом?

Похищение свободы

«Страдая Германией» – так назвал он сборник своих дневников 1933–1934 гг., в которых указывает, что болезнетворное начало – в немецком национальном характере, что германский дух с ГОТОВНОСТЬЮ отдался фашизму и нацизму. «Нет, Гитлер не случайность, не несвойственное складу этого народа несчастье, не промах истории… Он явление чисто немецкое» (19.10.1937).

Как, недоумеваем мы и сегодня, удалось Гитлеру совратить цивилизованных и культурных немцев, вовлечь их в этот кровавый многолетний кошмар? По Манну, ни цивилизации (в смысле бытового и технического комфорта), ни культуры (развлекательной, эстетически щадящей и мещански благостной) гитлеровский режим у простого немецкого бюргера не отнимал. Он отнял у них только СВОБОДУ, что, опять же по Манну, не вошло в конфликт с национальной природой.

«Немецкий народ терпелив, и так как свободы он не любит, воспринимая ее как беспорядок, отчего она в известной мере и правда приводит к беспорядку, то, несмотря на тяжелые разочарования, он будет при новом, грубо дисциплинированном строе чувствовать себя всё-таки лучше и спокойнее, всё-таки “счастливее”, чем при республике. Добавить нужно неограниченные средства обмана, оглушения и оглупления, которыми располагает этот режим. Интеллектуальный и нравственный уровень давно уже пал так низко…»

Напомним: адским всё адское названо великим немцем не ПОСЛЕ разгрома гитлеризма, а еще в пору его восхождения, в годы реального его притязания на мировое господство и установление нового героического миропорядка. «Их мир не героичен, он мелкотравчатый и преступно-романтичен». Режим преступен, соглашались современники, но народ…

Манн этой спасительной для национального чувства оговорки не принимает и подчеркивает причастность и вовлеченность (часто добровольную и безоговорочную) широких немецких масс в сатанинские игрища принятого им режима: «Германия капитулировала каждый день, и сегодня мы свидетели того, как она творит самое откровенное националистическое бесчинство…» (1932).

«Немец стал рабом фашистского государства, исполнителем функций тоталитарной политики. Он пал так низко, что спрашиваешь себя, будет ли он в состоянии подняться…» (1939).

«Кровавая расправа над евреями вызывает всеобщее одобрение, в лучшем случае наталкивается на равнодушие…» (1943).

На исходе Второй мировой он писал своему другу Эриху фон Калеру, антифашисту-эмигранту: «Они (немцы) ничему не научились, ничего не понимают, ни в чем не раскаиваются, ни в малейшей степени не осознают того, что после всего содеянного им не подобает считать себя героями и что святая немецкая земля уже давно не святая, а многократно опозорена неправедными делами и чудовищной подлостью. Но так же глупо и некритично они еще не один месяц будут защищать ее рядом с Гитлером и Гиммлером с фанатизмом, которому их обучили. Фрау Эльза Брухман (жена крупнейшего издателя того времени. – Л. Б.) была на фестивале в Люцерне. Она страшно ругает американцев, которые “намеренно и систематически” бомбят немецкие детские больницы. Было высказано – негромко – сомнение в этом и спрошено – впрочем, еще менее громко – об совершенных немцами отвратительных массовых убийствах детей. “Но вы не можете это сравнивать, – возмущается она. – Это же были еврейские дети!“ Ошибочно считать, что только молодые потеряли человеческий облик. На что же надо надеяться в будущем? Очень страшно».

На развалинах «Тысячелетнего рейха» Манн сокрушается о «судьбе народа, принесшего миру столько неоспоримо прекрасного и великого и в то же время неоднократно становившегося роковым препятствием на пути его развития. Страшная судьба Германии, чудовищная катастрофа, к которой она пришла, завершая новейший период своей истории, – вот что привлекает всеобщий интерес, пусть даже этот интерес далек от всякого сострадания. Человеку, родившемуся немцем, в наши дни едва ли пристало взывать к состраданию и оправдывать и защищать Германию…»

Спасите евреев Европы!

Его отношение к евреям не было однолинейным. Начав молодым писателем с новеллы «Кровь Вельзевула» (1905), ставшей образчиком литературного антисемитизма, он в зрелые годы посвятил десятилетие (1933–1943) работе над тетралогией «Иосиф и его братья», воспринятой поколениями как антитеза нацистскому «мифу двадцатого века». Пламенный публицист и полемист, он не раз приводил слова Гёте о еврейской нации: «Перед нравственным судом Бога, перед судом, которым будут судимы народы, не будет спрошено, самая ли лучшая, самая ли превосходная эта нация, а только – продолжает ли она существовать, сохранилась ли она…»

Это в годы, когда вожди его народа пришли к плану «окончательного решения еврейского вопроса». А в самый разгар кровавой фашистской вакханалии он заявлял на весь мир: «Нет равного еврейскому народу в самостоятельности, твердости, храбрости, а если сегодня эти качества более не могут проявляться, – в стойкости. Он самый упорный народ на земле, он есть, он был, он будет, чтобы прославлять имя Иеговы на все времена» (на 70-летие Хаима Вейцмана, 1944).

Лестные отзывы о евреях, признания в филосемитизме не должны вводить в заблуждение о безоговорочном приятии писателем всего нам присущего, его якобы «да – всему и всякого рода еврейству». Он не любил нашего «стремления бежать от собственного “я”», не симпатизировал нашим «гениям с подавленными комплексами, готовым находить антисемитизм уже в том, что люди отказываются видеть и игнорируют такой выдающийся феномен, как еврейство» («О еврейском вопросе», 1921).

И уж совсем не однозначно приятна его оценка нашего национального характера: «Все контрасты и сложности еврейского характера – вольнодумство и склонность к революции, с одной стороны, и извращенный снобизм, с другой, жажда «ассимилироваться» в среде «таких, как все», и гордость человека обособленного, стойкое чувство общности с себе подобными и индивидуализм отщепенца, дерзость и неуверенность, цинизм и сентиментальность, резкость и меланхолия и мало ли что еще – результат его исключительности; и не в последнюю очередь его часто проявляющееся, раздражающее превосходство при конкуренции профессий, которые для него открыты…»

Для него, крупнейшего европейского гуманиста ХХ века, важно не то, чего в нас больше или меньше, хорошего или плохого, а тот вклад, «который внесли евреи в духовное становление Европы и который столь же велик, как и вклад греков, и совершенно исключает всякий антисемитизм. Прибавим к этому благодарность, признание важности, необходимости существования еврейского духа для современности и для будущего нашего континента… Я всегда воспринимал как фантастическую особенность тот факт, что этот упрямо сохранившийся народ, соединяющий в себе современность с самой глубокой древностью, европейство и свое происхождение из Передней Азии, народ, многократно смешивающийся с туземными и растворенный в нем, тем не менее в большей своей части оставался совершенно чистым, всё еще существует среди нас, смотрит темными и мудрыми глазами прошлого в наш мир, со своим воспитанным тысячелетиями, унаследованным кровью всепониманием, со своим опытом страданий, своей выдержавшей испытания духовностью и ироническим умом – скрыто корректирует наши страсти» (Цюрих, выступление перед студенческим объединением «Кадима»,1937 ).

Для Манна благополучие еврейского народа – это залог расцвета европеизма и торжества гуманизма. Вот почему ему так страшна «Гибель евреев Европы», вот почему он страстно призывает мир: «Спасите евреев Европы!» – так назывались его доклады-обращения на многотысячных митингах в Америке.

О прошлом, но не о прошедшем

Отношение великого немца к сионизму эволюционировало. В безоблачную еще пору начала ХХ века, когда были прочны надежды на победу либерально-демократических тенденций и европейский гуманизм представлялся его адептам реальной созидающей силой, Манн видел в этом еврейском национальном движении явную угрозу европейскому интеллектуальному и духовному прогрессу. В сентябре 1907 г. мюнхенская газета опубликовала статью «О решении еврейского вопроса», в которой Манн пишет: «Я убежденный и непоколебимый “филосемит” и несокрушимо верю, что такой исход, о котором мечтают сионисты бескомпромиссного толка, означал бы, пожалуй, самое большое несчастье, которое могло бы постичь нашу Европу…»

Речь, понятно, идет о концепции полного исхода евреев из Европы. Для него, как и для француза Ромена Роллана или русского Максима Горького, «еврейство было неоспоримым и незаменимым в Европе культурным стимулом», и решение еврейского вопроса он видел в ассимиляции, правда, своеобразной. Он это называет «европеизацией еврейства» и понимает не как наше «растворение в разных нациях», а как политику дискриминации наоборот: «…достижение более высокого положения в обществе расы, несомненно выродившейся в условиях гетто, в возвращении к возвышенному и облагороженному типу еврея: это лишит его всего, что отталкивает цивилизованного европейца. Если сегодня с этим обстоит еще очень плохо, если сегодня гетто еще смотрит на нас из глаз еврея, сгибает его шею, жестикулирует его руками и глубоко сидит в его душе, то в этом нет ничего удивительного... возможность европеизации существует всего сто лет». Напомню, что так оппонирует сионизму молодой Манн в начале молодого века.

С годами европейское благодушие тает, шовинистические силы крепнут, национальное противостояние ужесточается, всё убедительней звучат доводы сионистов. И Манн их принимает. В преддверии Первой мировой он вступает в Немецкий палестинский комитет, содействует переселению евреев в Палестину, публично возражая антисионистам из «Центрального союза немецких граждан Моисеевой веры», шумно декларировавших свои глубинные связи с немецким народом и стремление к полной ассимиляции с ним. «Мне совершенно непонятно, как могут евреи выступать против еврейских национальных идеалов. Я вижу в сионизме важный исторический процесс национального возрождения одного из древнейших и культурнейших народов мира», – так утверждал Томас Манн в 1927 г. в интервью еврейской польской газете «Ционистише вельт». И далее следует его понимание сионизма: «Палестина, которая по праву считается колыбелью современного человечества, должна превратиться в еврейский национальный дом… В мире существуют две господствующие тенденции: стремление к универсальному и к национальному. Евреи до сих пор много сделали для универсализма, и пришло время, чтобы они занялись также своим собственным национализмом, ибо только через национализм, через свои собственные национальные формы еврейский гений сможет лучше всего служить универсальному…»

Весной 1930 г. Манн посетил Палестину. В диалоге с корреспондентом «Палестинского бюллетеня» он говорил: «Киббуц произвел на меня сильное впечатление, но особенно мне понравился Тель-Авив. Мне показалось, что евреи там совершенно другие, чем в Европе и вообще где-либо в мире. Они выглядят свободнее и счастливее. И город, так сказочно расцветающий среди желтых дюн. Живой чуткий город, и в нем так сильно чувствуется интеллектуальная атмосфера». О том же – спустя годы чешской сионистской газете «Зельбствер»: «Я чувствовал, что нахожусь среди народа, мысли и чувства которого воодушевлены национальной идеей, народа, который с небывалым мужеством оторвался от цивилизации, чтобы начать с самого начала и создать себе мир, где мечты и идеалы должны стать действительностью…»

Да, это сказано в прошлом, о прошлом, но не о прошедшем. «Мне нет надобности перечислять успехи еврейского заселения Палестины, они известны каждому, в том числе и арабам, ибо более всего они выиграли от созданных там евреями промышленных, агрикультурных, гигиенических условий... Это настоящая правда – вопреки утверждениям, будто евреи угнетают и вытесняют арабов... А если арабы другого мнения, то в их распоряжении территория в сто раз больше, чем Палестина, гораздо менее освоенная и с более редким населением, где они могут проявить свою энергию...» Но, предупреждает правозащитник, «работа евреев заслуживает самой высокой оценки, однако им не следует лезть на рожон, они должны быть более осмотрительны, проявлять больше такта. Араб живет здесь более тысячи лет, и у него есть исторические связи и права на эту землю… Сионизм принес с собой большие трудности в этом отношении, и горячность и недостаток терпения евреев их увеличивают».

Это из прошлого века Манн о нашем сегодняшнем.

А вот он же – сегодняшнему миру, лицемерной и беспечной, как всегда, благодушествующей Европе: «…Маленькое еврейское государство, которое, конечно же, должно пользоваться симпатией… Почему же мы осуждены поддерживать везде отвратительную, грязную реакцию, ненавистную народам, в данном случае – арабских шейхов, и разрушать демократию, изображая дело так, будто мы ее защищаем…» «Всегда, когда в Европе вспыхивает антисемитизм, это означает, что народы чувствуют, что творят зло, вместо того

чтобы поступать честно, справедливо… Если европейский гуманизм утерял способность не дать себя потеснить фанатизму, у которого нет ни стыда, ни сомнений… он погибнет, и Европа сохранит свое имя только в истории…»

И наконец, ему есть что припомнить и бросить миру сегодня, в дни 60-летних юбилеев, и скорбных, и победных: «Те страдания, которые еврейский народ терпит, вопиют к небу, и мы, которые хвастливо считаем себя борцами за гуманизм и человеческое достоинство, должны спросить себя, делаем ли мы хотя бы всё, что в наших силах, чтобы смягчить неописуемые страдания, если уж не можем им воспрепятствовать. Мало что можно сделать, потому что многое было упущено до войны. Мы со стыдом вспоминаем те прошлые времена. Я хочу напомнить лишь о корабле с еврейскими беженцами, который в 1939 г., как призрак, блуждал по морям, и ни один порт его не принимал… Мир в лености сердца своего разрешил Гитлеру насмехаться над этим, он бросил вызов миру: “Если вы такие гуманисты, почему же вы не принимаете евреев? Но вы не готовы это сделать!” Почему евреям не было предоставлено убежище, когда еще было на это время, в странах, где было достаточно места и где могли пригодиться рабочие руки, хотя бы временное убежище, без обязательства оставить их там навсегда?..»

И всё это звучало по-немецки

Всё это думалось, писалось и говорилось на немецком. Так уж случилось, что на этом же языке были изложены и самые пагубные доктрины новой истории: «Коммунистический манифест» Карла Маркса и «Майн кампф» Адольфа Гитлера, инспирировавшие классовое и расовое истребление народов «веком-волкодавом».

И всё же не станем клеймить немецкий язык. Есть, есть у него впечатляющие аргументы защиты против нашего праведного гнева: наш идиш, наш «мамэ-лошн», структурно и лексически восходит к немецкому. И политическая программа возрождения нашей государственности «Еврейское государство» – Der Judenstaat – была задумана, продумана и предъявлена миру Теодором Герцлем тоже на немецком; на нем же написан Герцлем роман-утопия Alteneuland («Обновленная земля», или «Страна возрождения»), а эпиграф к ней, ставший лозунгом всего сионистского движения, – «Им тирцу – эйн зо агада!» («Если захотите – это не будет сказкой!») – в оригинале звучал так: «Wenn ihr wollt, ist kein Märchen!».

Лазарь БЕРЕНСОН