«Потомок Вирсавии»

Владимир Батшев – фигура в русскоязычной литературной жизни Германии заметная. Как творчеством – прозой, поэзией, публицистикой, – так и редакторской деятельностью: он выпускает ежемесячный литературный журнал «Литературный европеец» и ежеквартальный – «Мосты», издания, консолидирующие многих писателей русского зарубежья.

Батшеву в будущем году – 60. Биография – бурная, острая. В 65-м вместе с поэтом Леонидом Губановым он организовал первое неформальное литературное общество СМОГ («Смелость, мысль, образ, глубина», или «Самое молодое общество гениев»). За что и полагалась от Советской власти «награда» – 5 лет сибирской ссылки, где пришлось хлебнуть таежного лесоповала. В 68-м под давлением западного общественного мнения был освобожден.

Во время перестройки возглавлял московское представительство издательства «Посев», работал заместителем редактора газеты «Литературные новости», организовал собственное издательство «Мосты». С 1995-го живет в Германии, во Франкфурте-на-Майне. Автор 15 книг. Одна из них – четырехтомник «Власов» – получила международную литературную премию Veritas.

Герой романа «Потомок Вирсавии», отрывок из которого мы предлагаем читателям «ЕГ», живет в трех измерениях – в современном Франкфурте-на-Майне, в России 70-х гг. и в библейские времена. Это современная, свободная, раскованная проза, написанная на одном нерве, на едином дыхании. И любовный треугольник царя Давида, Вирсавии и ее мужа Урии Хеттеянина, как и поединок будущего царя Давида с Голиафом, являющийся содержанием предлагаемого отрывка, воспринимается среди других сюжетных линий органично, оттеняя черты героев романа.

Познакомьтесь с прозой В. Батшева.

М. Р.

Голова под ногами

Нас у отца с матерью – восемь человек. Отец – человек степенный, уважаемый, вообще считался одним из самых достойных людей в округе. К детям относился ровно – и к братьям, и к сестрам, – никого не выделял. Сестры мои – чудные, а братья старшие – сволочи, которых поискать надо. И почему такими выросли – не пойму.

Вроде воспитание одинаковое, а что получилось? Грубые, неотесанные склочники. Ничему учиться не хотели! Да и работали – не бей лежачего. Не любили они меня. Всю работу по дому сваливали как на младшего – и двор убирать, и скотину кормить, а уж овец в пустыне пасти – с того дня, как себя помню, моя была обязанность. И всё время шпыняли, подначивали: дескать, давай, младший, беги за бутылкой, ты у нас самый длинноногий. Или – давай, Додик, смени братана на боевом посту – твоя очередь стадо сторожить. Да я же только что сторожил! Еще посторожишь, ты у нас молодой, тебе полезно: побегаешь за волками, львов распугаешь, ты же у нас специалист по львам, а, Додик? Они от зависти злобились – я льва убил, который на наших овец напал. Братья сбежали, а я его убил. Правда, он меня всё же исцарапал, зверюга…

Да что я рассказываю? Ты их видела, они приходили на свадьбу. Помнишь, ты спросила, почему я их не рядом, а за дальний стол велел посадить.

А тут война.

Братья обрадовались – записались добровольцами. А меня отец не пустил: кто в доме останется, кто за скотом ходить будет, если все уйдут? Отец-то старый. Кому оставаться? Мне.

Братья говорят:

– Мы этих филистимлян по кочкам разнесем, мы богатую добычу принесем, мы разбогатеем, мы добудем, мы – такие-сякие…

Понятное дело: воевать – не работать. Грабь людей и набивай карманы, дураку ясно.

И встал Давид рано утром, и поручил овец сторожу, и, взяв ношу, пошел, как приказал ему Иессей, и пришел к обозу, когда войско выведено было в строй и с криком готовилось к сражению.

В тот день я шел с утра по росе.

Дошел наконец, огляделся – сразу понял! – не вовремя. Старший брат, Елиав, с какой-то девкой в палатке, братьев выгнал, они в тени сидят, в карты режутся, ему советы подают, ржут. Он в паузах отвечает.

А тут – я.

Чего приперся, спрашивает брат Самма. Отец послал, отвечаю спокойно, ротному вашему сыр передал. Брат Самма в ответ: а нам что? Вот, говорю, хлеб и семечки, ты же любишь семечки, брат. Люблю, отвечает брат Самма. Зачем ты пожаловал, Давид, чего тебе здесь надо? Так отец, говорю, прислал вам хлеба и семечек.

Тут второй брат, Аминадав, подпевает: а кто тебя звал, Давид? Я не звал, я семечек не просил. Может, Самма и просил семечек, а мне семечек не надо, мне еду выдают, мне ее хватает, а не хватит – у филистимлян заберу. Ты чего к нашей добыче подгребаешь, Давид, думаешь, я не понял, зачем сюда притопал? Мы завтра филистимлян перережем, добычу возьмем, а ты – тут как тут. Мы, выходит, воюем, а ты, получается, нашей победой воспользоваться хочешь. Видеть тебя противно, больно умный, как погляжу!

Ему вторит Самма: дураков нет, все они в соседнем доме, точнее в соседней палатке, знаем, зачем сюда из тыла народ прет – поживиться хочет. Мы кровь проливали, мы такие-сякие, а он приперся, хочет хлебом и семечками откупиться. Ишь ты, сыр ротному принес, небось, чтобы его пустили пограбить завтра. Знаем мы таких, а Аминадав?

Елиав услышал из палатки, что я пришел и что они брешут, и кричит: гоните его в шею.

Меня прямо затрясло. Отец сыр ротному послал, чтобы братьев не в самое пекло, а они…

Эх, лучше бы я овец продолжал пасти. Так и хотелось влепить по их наглым рожам, да ведь братья. Плюнул и пошел прочь.

Надо поручение отца выполнить – ротному сыр отнести.

А тут Голиаф появился на том склоне и начал кричать.

Наши стояли на солнечной стороне горы, а напротив – филистимляне. Посреди – долина. Красивая долина, вспомнить приятно, дубки молодые растут. Ну, конечно, до той поры, пока мы в нее не спустились. После всего, что в долине произошло, ничегошеньки в ней не осталось. Одна кровь. И пот. Потому что жарко.

А тут выходит Голиаф. Здоровущее копье, меч болтается сбоку. Весь в броне, что твой танк – шлем, сетка на шее, наколенники, налокотники, краги и еще щит.

Я как увидел, даже присвистнул. Здоровенный оглоед, что твой баскетболист. И в доспехах. Это – серьезнее. Только лицо открыто. Ну, думаю, в морду и бить стану. Он прет, медью гремит. Копье здоровенное, тяжесть на расстоянии видна. Но главное – огромный такой! Ростом – шесть локтей с пядью.

Кольчуга весит 79 кг. Наконечник копья – 9 кг 250 г. Мы потом взвешивали и поражались.

Ха! Знаешь, жара в тот день была, как в пустыне. Но я привычный. Скажу тебе честно: с детства в пустыне овец пас. Так что привык. Ты не думай, что пустыня – песок и саксаул. Нет, там не только песок и голые сучья из земли торчат. Там и трава, и кусты, и родники, и тень найти можно. По соседству с пустыней, словно с врагом. Он рядом, и ты рядом. Он тебя изучает, ты его изучаешь. Кто больше про кого знает – тот и победил. И поэтому солнцем меня не удивишь. Палит – пусть палит, на то и солнце. Жара – так жара. Не в Крыму, чай. Не в Коктебеле или в Ялте. А на войне. Война – тяжелая работа. Не потому, что могут убить, – меня-то не убьют, я знаю, а просто неудобная штука – жара, жажда, прилечь негде, при осаде кирпичом могут по башке засадить. Противно.

А в тот день – жара. Кто смог – в шатры забрались, другие палатки установили, ну, навесы, накидки всякие приспособили. А у меня – убей, Бог! – ничего. Не помню, почему так вышло. Потерял я покрывало, что ли? На голове повязка – вся защита. И кто помог бы от солнца укрыться? Так нет, не дождешься.

А братцы... Вот сволочи. В такую жару хоть бы в тень пустили. Но что я тебе рассказываю! Родственников не выбирают, от них отказываются, как утверждают весельчаки. Вали отсюда, кричат, чего надо, без тебя народу достаточно. Но я-то не пальцем деланный, понимаю, в чем дело, дураков нет...

Дело – в добыче. Ее на всех не хватит, боятся. Этих филистимлян и без меня бы перебили. Наших-то больше было, и вооружение лучше. Дело в добыче. Вот братаны и взревновали.

Пока Голиаф кричал, наши выстроились, к бою готовы, хотя и жара. Скажу тебе правду: никто в тот день воевать не собирался – ни филистимиляне, ни – тем более! – наши.

Жара.

На другое утро – да. Другое дело – по утреннему холодку, когда солнце только выползает на небо, когда еще роса не высохла. А на жаре – дурное дело. Но дурное дело не хитрое.

У Голиафа, кстати, оруженосец был. Глаз у него кривой. Крупный мужик, но не такой высокий, как Голиаф. Обыкновенного роста. Тоже в шлеме и в кольчуге. Я даже потом покрылся, как представил, каково ему.

Филистимляне копья выставили, медью бряцают, гримасничают, орут. А тот громче всех:

– Я вас всех в рот, в зад, в гриву, во все дырки. Да вы не солдаты, а рабы своего царя Саула, и ничего больше. Ну кто из вас со мной сумеет сразиться? Слабо, да? Бздите, обрезанные? Ха-ха-ха! То-то же! Всех вас перережу!

Тут наши засмущались, уж больно нагло выступал Голиаф. А я вижу, что он слаб в коленках. Ничего у него нет, кроме блатного понта и кольчуги.

– Давай! Выходи! Кто смелый? – кричит. – Победишь меня – будем вашими рабами. Я прирежу – станете нашими рабами. А? Ну, кто смелый?

Первый ряд наших попятился.

Это сегодня они любят вспоминать: мы стояли, не дрогнув! Еще как дрогнули. Чего дрогнули? Ха. Народ у нас, сама знаешь, богобоязненный, хотя и Богом любимый. Сказать что-то против Господа нашего – легче руку себе отгрызть. А тут какой-то мудак поносит агнцев Божьих, почти самого Господа. И хоть бы что! Вот почему засмущались наши, потому и дрогнули. Скажу больше – задрожали. Рядом со мной взводный глаза от страха закрыл.

– Видишь, – шепчет мне, – этого человека, – косит левым глазом, а правый закрыт.

– Ну вижу, – говорю ему.

– Слышишь, как он поносит Израиль? – и второй глаз закрывает. Словно ослеп от страха или негодования.

– Ну слышу, – отвечаю.

– Если бы кто убил его, одарил бы того царь великим богатством, – сказал и один глаз открыл.

– Да? – скептически спрашиваю его. А сам Голиафа из вида не упускаю – он метрах в двухстах копьем машет.

– И дочь свою выдал бы за него, и дом отца его сделал бы свободным от всех налогов.

Но про царя нашего, Саула, я много чего слышал – и от отца, и от соседей, и от знакомых. Сомневался я, что он такой щедрый, что одарит меня великим богатством.

Так и оказалось! Дочь бы отдал (от этого не отвертеться! У него – одни девки, и все на выданье, куда бы он делся?).

– Не может быть! Неужели так? – улыбнулся я.

– Так! Так! – кричит взводный и оба глаза открыл.

Солдаты обступили – слушают разговор наш.

– Ты чего, парень, выступаешь? В чем проблема? Не понял, что ли? Так сейчас объясним! – злые они от страха были, вот и собрались на мне злобу выместить.

Но я тоже не пацан, чай, знаю, как с кем беседовать.

– Стоп, говорю, мужики, не кипятитесь. Вы бы лучше вот на того необрезанного, который воинство Бога живого поносит, полезли! Кучей на одного – ума не занимать.

– А ты что – умный? – кричат.

– Да не глупей вас, – отвечаю.

– Ну! Раз ты такой умный, вот на этого филистимлянина и выступай!

– Я бы выступил, – спокойно отвечаю и сплевываю себе под ноги, чтобы никого не обидеть, – если бы царь слово дал.

– Слово дал? Ты про что, паренек?

Я ладонь поднял, заявляю с авторитетом:

– Слово, что не забудет мои заслуги.

Тут они загалдели.

Да за царем дело не станет! Да он тебе полцарства отрежет и дочь в жены в придачу!

Я киваю, слушаю, соглашаюсь. Хорошо поддержкой людей заручиться, чтобы не выглядеть выскочкой. Голиафа из виду не теряю, присматриваюсь к нему и убеждаюсь – в лоб, только в лоб свалить можно.

А тут брат Елиав услышал, как я с людьми разговариваю, и заревновал.

– Ты чего болтаешь, – заорал, – твое место у овец! Ты кто есть? Ты – пастух, вот и паси свой скот. А мы – солдаты. Ты нас еще учить воевать будешь? Ишь ты, пришел посмотреть, как мы тут воюем! Сам бы повоевал...

Не хотел я с ним ругаться, ничего не поделаешь с человеком, которому Бог разума не дал. Говорю только:

– А что я сделал дурного, брат Елиав? Да, я пас скот, но и ты пас. И братья наши пасли. Ты пошел воевать, и я следом.

– Иди отсюда! – орет, чуть не пена на губах у него.

– Зачем же мне уходить, – отвечаю, а сам из последних сил сдерживаюсь, чтобы не врезать ему промеж глаз, – я не убегал, когда на наше стадо медведь напал. Убежал ты, брат Елиав. Я не убежал, когда на стадо напал лев. Убежал ты с братьями. Я убил и медведя, и льва, и ты это помнишь, брат Елиав.

Он чуть не задохнулся от гнева, а сказать нечего. Солдаты – на него.

– Правду твой братан говорит? Отвечай! Так дело было?

Елиав помрачнел, головой замотал.

– Ну? – требуют солдаты.

– Так, – опустил голову.

– На стадо напал медведь, и Давид убил медведя?

– Убил, – вздохнул Елиав.

– А лев?

– Напал лев на стадо, – выдохнул старший брат. – Давид прогнал его. Лев снова пришел. Тогда Давид убил льва.

Солдаты заорали, потащили меня к царю, рассказали всё, что слышали.

Сможешь сразиться с этим? – только и кивнул Саул в сторону филистимлян.

– Ну, я знаю, как с царем говорить. Поклонился и отвечаю:

– Раб твой пойдет и сразится.

– Но ты так молод, Давид, и ты не солдат.

– Да, я не солдат. Но когда я пас овец и на стадо нападал лев или медведь, я прогонял и льва, и медведя. Но если кто из зверей уносил из стада овцу, я гнался за ним и вырывал добычу из его пасти. А если и после этого он не боялся напасть на меня, то и я не боялся – брал его за космы и убивал.

– Так! Так! – кричат солдаты.

– Ты хочешь сказать, Давид, что лев и медведь…

–… не страшнее этого филистимлянина. Я убью его и сниму поношение с Израиля.

– Убьешь?

– Убью.

Царь ожил, заулыбался, обнимает меня. Но все-таки спрашивает:

– Ты уверен, Давид, что победишь его?

Но я был уверен:

– Если Господь спас меня ото льва и медведя, спасет и от руки Голиафа.

А солдаты вокруг:

– Покажи ему, Давид!

– Ты сбоку, сбоку заходи, со стороны солнца!

– Вдарь ему промеж глаз, гаду!

– Подумаешь, дылда. Ты тоже не лилипут, у тебя ноги длиннее!

–Ты не сразу беги от него, ты его помотай!

– Главное, не бзди, пацан!

А иные уже и об заклад бьются:

– Спорим, что филистимлянин нашего копьем достанет?

– Бьюсь об заклад, что Давид его с ног собьет!

– Ставлю серебряную!

– А я – две серебряные!

– Ишь ты, дебил, уже добыл...

– Имею горсть медяков! Ставлю горсть медяков против двух серебряных!

– Давид, разбей наш спор. На тебя ставим.

–Ты, Додик, не робей. Он с виду грозный, а снутри – гнилой, это же видать за версту.

– Та шо его бояться? Одни доспехи, он же еле двигается…

– Вижу.

– Во, что я говорю? Он и сам это видит! Точно положит филистимлянина!

Снова от царя зовут. Саул говорит:

– Примерь доспехи.

Не люблю я кольчуги, но не перечить же царю – оделся, обулся, примерил шлем, другой, пятый. Меч привесил сбоку, пошел и – не могу. Чувствую – тяжело. Непривычно. Да и жарко. Безопасно, конечно, в панцире, да ведь, если убить захотят, то и через любой панцирь достанут. Попробовал присесть, попрыгал – плохо. И нога подвертывается.

– Извини, царь, – говорю, – нет мне удобства в доспехах.

Снял с себя. Вздохнул с облегчением и снова говорю ему с поклоном:

– Спасибо за заботу, но я лучше без доспехов твоих.

Саул расстроился.

– Да как же без них? Да кто же без доспехов воюет? Хоть шлем-то возьми, Давид!

– Нет, спасибо. Мне легче без него.

Посмотрел он на меня внимательно и вздохнул.

– Тебе видней.

Вымыл я лицо в ручье, ноги обмыл, руки помочил, набрал гладких камней. Обсушил на солнце, заменил – надо, чтобы они одного веса и размера были. Не впервой! Положил в сумку, простился с солдатами и пошел со склона. Взводный, тот самый, что глаз боялся открыть, провожал меня.

– Может, оставишь посох? – спросил он.

Я задумался. Но потом решил, что бросить его всегда смогу.

Нет, он мне нужен.

Взводный кивнул, вздохнул и сел в кустах на корточки. Как в гальюне. Наблюдает, словно из правительственной ложи.

Ладно, думаю, смотрите, трусы, смотрите, не такое еще увидите. Подумал и вздохнул. Листочек сорвал с ветки. Погрыз. Пожевал. Сплюнул и размышляю.

Да разве они трусы? Нормальные люди. Умирать никто не хочет за здорово живешь. Пойди, справься с оглоедом – трудно. Вот и не хотят зря башку подставлять. Правильно. Я сам такой, зря голову не подставлю.

Вздохнул, высморкался и пошел вперед.

И первым кого увидел – оруженосца.

Знаешь, есть подлые лица. Вот у него лицо и было – подлое. Заранее можно сказать, глядя в лицо, – подлец.

Он еще ничего плохого тебе не сделал. А ты уже опасаешься подлянки с его стороны.

Хотя вроде бы ничего особенного – рот слюнявый, зубы щербатые, усы, бородка, волосы нечесаные из под шлема выбиваются, сам из себя – крепкий. Руки сильные – видно, как он копье держит.

– Эй, красавчик, неужто у вас никого другого не нашлось, чтобы с моим господином сразиться?

Я остановился. На палку оперся, смотрю на него.

– С твоим господином?

– С моим господином! С великим воином Голиафом!

А тут и сам подходит. Посмотрел на меня с презрением и спрашивает:

– Ты, паренек, воевать собрался или на прогулку? С палками на собак ходят. А не на поединок.

Я рассердился и говорю:

– Ты хуже собаки.

Тот в ответ:

– Ах ты…

И пошел меня честить.

И туда тебя. И так тебя. И твою мать. И твоего отца. И царя твоего. И армию твою. Да я вас всех. Прямо здесь. И в розницу. И скопом.

Он орет, а оруженосец, тварюга, сбоку подбирается.

Я повернулся и со всего размаха посохом…

Он не ожидал, принял удар в голову и свалился.

Голиаф заревел и на меня с мечом. Видно, у них заранее было обговорено – как со мной управиться: один зубы заговаривает, а другой сзади подходит. Но я тоже не пальцем деланный – понимаю.

Отбежал и кричу ему:

– У тебя меч и копье, а у меня против тебя – слово Господа.

Он в ответ в меня копье метнул.

Но промазал – я пригнулся и отбежал. А он в доспехах, ему тяжело бегать. Пусть он и здоровый, и высокий, но – в доспехах! А в них 79 кг – мы потом взвешивали, я тебе говорил. Попробуй, побегай с таким весом.

Посох я бросил, камни стал выбирать в сумке. Выбираю, а сам смотрю на Голиафа, дразню его.

Но на месте не стою.

– Иди сюда! – кричу. – Я тебе уши отрежу! И то, что у тебя между ног без дела болтается!

Он заревел – и на меня.

Но я камень в пращу вложил.

– Да я тебя…

И не договорил.

Прямо в лоб вогнал ему булыжник.

Он так и грохнулся на землю. Только пыль поднялась.

Я сразу к нему – не встает… Без сознания. Крепко засадил. Самому стало приятно – прямо в лоб. Как наметил – так и попал. Точная у меня рука.

Дальше – неинтересно. Поднял меч. Отрезал голову. Сбоку – шум. Оруженосец очнулся. Схватил я копье, присел и выставил острие навстречу. Он и повис на нем – прямо в живот под кольчугу вошло.

Встал я, пот льет, поджилки трясутся, сердце колотится (как сказал бы любимый писатель, адреналиновый шторм бушует в крови).

Повернулся к нашим, а там – ревущая толпа с горы катится, что вода из запруды.

Я сел на траву и еле отдышался.

Еле-еле, честное слово.

А под ногами голова катается...

Скучно рассказываю – да. Не рассказчик я, радость моя, да и история эта не самая интересная в нашей с тобой жизни.

Владимир БАТШЕВ