Этот рассказ вошел в хрестоматию израильских школьников

Прошло много дней, но моей войне со следователем не было видно конца. Впрочем, какая между нами могла быть война! Воевать со мной следователю было легко и просто – ему же государство помогало, система! Вот он и свирепствовал как хотел. А что мог я? Замученный и беззащитный, брюки висят – вот-вот упадут, если их не держать… Кругом железо, решетки… И пудовая дверь, за которой круглые сутки бдит мой «страж». День и ночь он ходит по коридору, и шаг его тверд, как поступь державы! Постоянно, в одно и то же время, клацает железный волчок – мое окно в мир, я и поныне вздрагиваю, вспоминая его скрипучий резкий звук.

Мой следователь – коренастый, приземистый мужик. Желтоватое лицо его – ни то ни се, так себе, никакое. Смотрит, будто хочет пронзить тебя взглядом. С ним-то мы и «коротаем» все эти долгие ночи, полные жуткой яви…

Стояло время, когда все мы кланялись одной иконе, когда тюремно-лагерная сеть покрывала просторы огромной страны и самый большой в мире аппарат исполнителей отстреливал население своего государства. Война уже закончилась, но отныне в воспаленном мозгу «хозяина» неотвязно стучала мысль: с евреями пора кончать!

Сказано – сделано! Еврейская культура была уничтожена, начались повальные аресты. Но главное и, как оказалось, самое страшное нас ожидало впереди, да только – не успел родимый! Неудивительно, что на всём этом зарешеченном пространстве растерзанной страны осталось немного смельчаков – любителей иврита. А среди них и мы – я, мой давний друг Шмуэль и прилепившийся к нам некий Шрага Вайсфиш, «в миру» – Сережа. Так вот, этот самый Сережа совал свой нос везде и всюду, где только пахло еврейским духом. А этим «пахло» сильно, поэтому он бегал к нам и к таким, как мы. И поскольку я был занят своей основной инженерной работой, то мне было просто некогда копаться в душевных качествах нашего молодого знакомца. Но зная, что Шмуэль был к нему расположен, я не стал противиться завязавшейся с ним дружбе.

Вскоре он попросил меня обучить его ивриту и таким образом застрял в моем доме в качестве постоянного гостя и ученика. И пусть его знания были неглубоки, но, каюсь, мне было лестно сознавать, что я его чему-то выучил.

Однажды Сережа взял у меня один из моих рассказов. Он знал, что я давно пишу на иврите и что в этом я видел смысл моей жизни. Кстати, случилось это как раз в то время, когда на Израиль напали соседние государства и было неясно, что об этом думает наш могучий СССР. Хотя вроде бы Громыко уже произнес свою речь в ООН, где голосовал за Израиль, и наши страны успели обменяться посольствами. Однако мы, советские евреи, далеко зашли тогда в наших мечтаниях. Поэтому, да и не только поэтому, когда в июне 48-го в большой московской синагоге состоялось собрание, сюда набежало столько народу, что яблоку негде было упасть и большая толпа не попавших внутрь осталась стоять на улице. Синагога была украшена зелеными ветками, а вдоль ее фасада тянулся транспарант:

Руководители еврейской религиозной общины, воодушевленные невиданным зрелищем, решили послать приветственные телеграммы Сталину, Бен-Гуриону и главному раввину Израиля. Кантор и хор спели подобающие случаю молитвы, а также исполнили «Изкор» – поминальную по уничтоженным нацистами миллионам.

А когда по субботам и праздникам в синагоге появлялась Голда Меир, то сейчас трудно даже представить себе, какое возбуждение царило среди евреев и как они толпами устремлялись туда. Дошло до того, что многие из молодых порывались немедленно, сей же час отправиться в Израиль, чтобы помочь своему народу выстоять в неравной борьбе… Тут пошли повальные аресты, и я, как и многие другие, попал вначале на Лубянку, а после – в другую тюрьму. Так начались «ночные посиделки» с моим майором.

На первом же допросе он меня озадачил:

– За что тебя арестовали?

Я удивился и сказал:

– Вам лучше знать, вы же меня арестовали!

– Ах ты! – заорал он, употребив известные примеры матерного фольклора.

И припугнул, что я напрасно пытаюсь скрыть свои преступления, ибо у них уже имеются все обвинительные материалы. Я растерялся. Мне стало ясно, что отныне мне придется провести в камере долгое время… За дверью по коридору вышагивал охранник, его гулкие шаги и монотонный лязг «глазка», казалось, били по мозгам. Эти звуки кого угодно могли свести с ума. Что, между прочем, не так уж редко и случалось…

И снова ночь, и снова допрос. В который раз я сажусь за столик. Его холодная шершавая поверхность покрыта чернильными пятнами. Но я-то знаю, что на самом деле это не пятна, а застывшие крики измученных душ моих предшественников…

Когда меня привели в очередной раз на допрос, следователь ударил меня сапогом и деловито перешел к допросу «с пристрастием». В комнату вошел полковник, крепкий сорокалетний мужчина с глазами навыкате.

– Ну как? – спросил он следователя, ткнув пальцем в мою сторону.

– Молчит, б…!

Остановив на мне каменный взгляд, полковник усмехнулся и сказал, что я, должно быть, не понимаю, где нахожусь. А для того, чтобы у меня не оставалось никаких сомнений на этот счет, он так врезал мне кулаком между глаз, что я отлетел к стене… Я всегда, когда вспоминаю об этом, воздаю ему должное – удар был мастерский, он отлично знал свое дело! Потом он как ни в чем не бывало сказал следователю:

– Пошли обедать!

Голова гудела и раскалывалась от боли, но я неожиданно для самого себя, глотнув воздуха, громко произнес:

– Разрешите обратиться, гражданин полковник!

Насмешливо посмотрев на меня, он кивнул головой.

– Вчера меня избил гражданин следователь, сегодня вы… но ведь такие методы запрещены в нашей стране! Я требую встречи с прокурором!

Не успел я договорить, как полковник, злобно выругавшись, ударил меня в ухо. По щеке у меня поползла струйка крови, и я на мгновенье ослеп. Делая усилие, чтобы не упасть, я закричал:

– Вы не разрешаете мне встретиться с прокурором, оскверняете русский язык, вы применяете недозволенные меры, так знайте, что отныне я буду говорить с вами на моем родном языке, на иврите!

– В карцер его! – взревел полковник.

Хорошо сказать – «в карцер!». Это был темный шкаф в полуподвале, с цементным полом. В углу торчал треугольный выступ, так называемый стул, сидеть на котором было сущей пыткой. Прежде чем втолкнуть меня в этот стоячий гроб, с меня содрали одежду, оставив только рубашку. Утром и вечером я получал кусок хлеба и кружку воды. В этом полуподвале было много таких душегубок, и до меня доносились стоны и крики моих товарищей по несчастью. Дрожа от боли, холода, бессильного отчаяния, я упрямо приказывал себе: «Ты поклялся говорить на иврите, только на иврите!..» Сжавшись в комок, я провел там три дня, твердя как заклинание: «Иврит! Иврит! Только иврит!»

Наконец щелкнул замок, и меня вывели. Резкий переход из темноты в освещенную комнату, из холода в тепло подействовал на меня одуряюще. Меня била дрожь, и я с трудом смог сесть за арестантский столик.

– Ну? – начал следователь. – Будешь говорить?

– Я уже сказал: говорить буду только на иврите!..

– Ты у меня заговоришь! – заорал он, выплюнув очередной мат. Он нажал на кнопку, и в комнату вошли люди. Они тесно обступили меня,и избиение началось. Не знаю, сколько времени это длилось, но одно могу сказать определенно: бить они умели. Я перестал чувствовать боль, и только какая-то безумно-веселая ненависть душила меня. Вдруг я боковым зрением заметил тень, скользнувшую за дверью, и кто-то тихо произнес:

– Достаточно!

В тот же миг круг разомкнулся, и все вышли. Остался только следователь. Он, как бы желая показать, что ах как же трудно ему прийти в себя после такого моего упрямства, картинно откинулся на спинку кресла и знаком велел мне сесть.

Я протянул ему на ладони свой сломанный зуб и громко сказал на иврите:

– Сволочь! Твои бандиты сломали мне челюсть!

– А ты не будь б…, тогда и бить не будут! – неожиданно примирительно ответил он. Зажег спичку и закурил папиросу. А я вдруг почувствовал свое превосходство над ним. Ведь я его понимал, а он меня – нисколько, ни полслова! А про зуб он понял, потому что я ему показал!

«Вот тебе, Амалек, – злорадствовал я. – За моей спиной сотни поколений, и всю свою жизнь им приходилось сражаться с подобными тебе тварями! Ты считаешь меня преступником, потому что я еврей, сын еврейского народа! Тебе велели стать моим мучителем и медленно меня убивать! А ты решил, что я сразу же в штаны наложу от страха, сдамся тебе, сволочь? За червя меня держишь? Думаешь, сломали мне челюсть и я кинусь тебе ноги лизать? Как же, выкуси!.. Плевал я на тебя и на всю вашу свору! Могу тебе сообщить, что уже выросло то дерево, на котором тебя повесят! Тебя и тебе подобных!..»

Передо мной сидел обычный человек небольшого роста, в форме советского майора и в надраенных до тошноты сапогах. Он молча и тупо смотрел на меня. Потом вызвал солдата и велел отвести меня в камеру. За те три дня, что я просидел в карцере, я основательно запаршивел. Возблагодарив Бога за несомненное превосходство моего теперешнего положения, я помылся как смог и лег спать.

Через несколько дней, однако, меня снова увели. Готовый ко всему, я сел на свое обычное место. Дверь отворилась, и в комнату вошел… Вайсфиш! Сережа, мой бывший ученик и гость! Но, похоже, он не был заключенным. Он вошел в комнату как свободный человек, как входил в нее сам следователь!

– Ты знаешь его?– спросил меня следователь. – Он будет твоим переводчиком!

Я удивился: подумать только, на всём пространстве могучей организации не нашлось никого, кроме этого подонка, которого я, зря не послушавшись своего внутреннего голоса, в свое время не прогнал взашей.

– Очень, очень приятно, – произнес я на иврите, – приятно поговорить с человеком на языке, которому я же его и научил! Впрочем, – добавил я едко, – я не уверен, что ты справишься со своими обязанностями, ты не был успевающим учеником!..

Вайсфишу пришлось проглотить эту пилюлю и в точности перевести следователю мои слова. Допрос начался.

Надо ж было такому случиться! Человек целых два года два раза в неделю аккуратно являлся ко мне в дом и, оказывается, после каждого своего посещения передавал в органы очередное донесение. Вот она, разбухшая папка его доносов, на столе!.. Ярость душила меня, и тогда я твердо решил отомстить этому слизняку.

Но как? Запустить в него стулом? Смешно и наивно… Оружие? Где ж его возьмешь? Каждая мелочь, всё, что режет и колет, было у меня отобрано, даже пуговицы, и те были срезаны. Нет, так не годится! Нужно немного поостыть и взять себя в руки. Да и вообще надо быть с ними начеку, как бы чего не заподозрили!.. И я долго и мучительно пытался вспомнить, где же это я читал, что какая-то женщина ногтями вырвала глаз у своего обидчика! А, Гамсун! Ну конечно, он! Нет, не годится этот пример из литературы!.. И вдруг мне в голову пришла простая мысль: а что если мне удастся ударить его ногой в пах и сделать навсегда инвалидом?!

Итак, у меня родилась идея, и отныне я начал жить ею. На дворе всё еще стояли холода – Вайсфиш приходил в теплом пальто, и оно, это пальто, мешало мне. «А вот в мае… – мечтательно думал я, – когда он снимет это толстое пальто… Ну а пока, брат, тренируй ногу!»

И я, с отвращением смотревший на тюремное пойло, отныне решил не брезговать, есть всё подряд, набираться сил, укреплять мускулы.

День за днем, неделя за неделей я тренировал ногу, и наконец пришел день, когда я решил, что можно действовать. Нога, подчинившись моей воле, научилась проделывать самое невероятное. Я смог зарядить ее своей яростью, и она мгновенно, по первому же моему знаку выбрасывалась вперед… Той ночью всё произошло быстрее, чем я мог представить. Когда этот подонок вошел, я встал. Я понял, что вся моя жизнь сконцентрировалась в моей правой ноге.

– Здравствуй, Сережа! – и в тот же миг я молниеносно ударил его в пах. Он тотчас же согнулся, и я успел заметить, как он неестественно побледнел, открыв рот. Следователь, опешив, вскочил с места. Вбежал солдат и поволок меня в карцер. И только по тому, как долго болели после пальцы у меня на ногах, я понял, с какой силой ударил его!

Через пять дней меня выволокли из карцера и повели на допрос. Следователь, как всегда, сидел, погрузившись с головой в кипу бумаг.

– Ну? Будешь говорить по-русски или снова позвать твоего Вайсфиша?

– Вайсфиша!

– Сволочь! Ты за это поплатишься! Вайсфиш в больнице!

Меня удивило, что следователь произнес это без особой злобы, не меняясь в лице и не брызгая слюной. И даже не делая страшных глаз.

– А! – обрадовался я. – В больнице? Давайте протокол! Теперь можно и по-русски поговорить!..

Прошли годы, с тех пор утекло много воды. Многое было в моей жизни – набитые людьми бараки, каторжная работа, отчаяние и надежды, но в то же время было и много душевного тепла от друзей по несчастью… Однажды, прогуливаясь как-то вечерком по улице, я увидел его. Но нет, не тот уже гусь был Сергей Владимирович, изменили переводчика новые времена! Я даже с трудом узнал его! Согбенный и потухший, он шел не спеша, опираясь на палку.

– Шалом, Сергей! – крикнул я.

Его мышиные глаза на миг остановились на мне, и вдруг он резво повернулся и побежал, припадая на ногу и стуча палкой по асфальту. На меня напал приступ смеха, я прямо-таки зашелся, а он всё бежал… Мимо проходила старушка, она остановилась, поглядела на меня и, перекрестившись, поспешила прочь.

Цви ПРЕЙГЕРЗОН,

1960

О классике еврейской литературы Цви Прейгерзоне можно прочитать здесь...