Поющие люди

Михаил Турецкий: «Сейчас русские любят еврейскую музыкубольше, чем евреи»

Еврейский хор под руководством Михаила Турецкого стал заметным явлением в культурной жизни не только России. Популярность его объясняется, кроме профессионализма исполнителей, разнообразием репертуара еще и каким-то внутренним неповторимым духовным настроем, заражающим зрителей вне зависимости от места выступления. Да и сам коллектив называется теперь «Арт-группа „Хор Турецкого“».

– Михаил Борисович, согласитесь, что все-таки имя Турецкого ассоциируется с еврейским хором.

– Историческая миссия нашего творческого коллектива, который возник 15 лет назад, в том, что мы после 70-летнего молчания возродили традицию еврейской храмовой музыки в Москве, в Московской хоральной синагоге. У всех нас имелся колоссальный учебный опыт. Все мы были выпускниками лучших музыкальных вузов – Гнесинки, консерваторий Москвы, Минска. Еврейская духовная музыка – очень интересный пласт музыки. Она яркая, эклектичная, имеет мощную жизненную силу, энергетику, и она наполняла нас безумно. Но нам, людям с творческими амбициями, которым было тогда по 20 лет с небольшим, в какой-то определенный период работать только с духовной музыкой стало скучно. Наш репертуар начал расширяться и, помимо духовной музыки, появились светские композиции. Песни на языке идиш, израильская эстрада.

Но прошли еще год-два, и, помимо этого, в нашем репертуаре стала образовываться новая музыкальная ниша – музыка всех времен и народов. Сначала это было пением а капелла, что было в традиции хорового искусства, – без сопровождения или с фортепиано. А в дальнейшем появились и другие музыкальные инструменты. Гитара, синтезаторная группа, которая дает уже эстрадный аккомпанемент. Потом – эстрадный и симфонический оркестры, и в результате сформировался такой репертуар, который уже не вписывался в рамки еврейского хора. В результате коллектив перестал существовать как часть только еврейского искусства. Сегодня еврейский репертуар составляет у нас 10–15%. Хотя, конечно же, наше фирменное блюдо – еврейские песни. Но помимо этого, есть французский и итальянский шансон, опера, оперетта, джаз, классика. Мы стали исполнять и советскую эстраду, и мировые шедевры. Сегодня у нас около 300 композиций разных направлений. Поэтому нас вполне может пригласить к себе на корпоративную вечеринку, скажем, «Сбербанк России» или «Сургутнефтегаз», или Еврейская община города Екатеринбурга.

– Могут пригласить или приглашают?

– Приглашают постоянно. У нас сегодня такой ангажемент, что физически еле-еле можем выдержать. Это порядка 320 выходов на сцену, из них 180 кассовых концертов в разных городах всего мира. От бывшего Советского Союза до Англии, Голландии, США, Израиля, Италии. Трудно назвать, где мы не бываем. А главное, что произошло с нашим коллективом в последнее время, – его полюбили Россия и Украина, до безумия, до фанатизма. И все города – от Петропавловска-Камчатского до Калининграда, от Мурманска до Ростова-на Дону, Сибирь, Урал, Зауралье, юг России, Чувашия, Удмуртия, Татарстан, Поволжье – все ждут, когда к ним снова приедет «Хор Турецкого» со своей роскошной трехчасовой программой, включающей еврейские песни, которые теперь очень нравятся русским людям. А евреи на наших концертах с удовольствием слушают джаз, советскую музыку, попсу, итальянскую музыку. Как ни странно, евреи свою музыку не сильно любят. Ее сегодня любят русские, и в этом наше большое завоевание. Мы строим мосты дружбы между народами и растапливаем лед непонимания.

– Такой диапазон: от духовной музыки до приблатненного шансона – это не всеядность?

– Кто разбирается в этом деле, тот знает, что есть такое понятие – «стеб, музыкальная шутка». У нас нет приблатненного шансона. У нас если и есть «Мурка», то само исполнение данной композиции превращает ее в народную песню и оперную арию, и мы ее преподносим как тему измены и неразделенной любви. Это прежде всего кич и музыкальная шутка. Если люди видят за этим только блатную песню, то значит, что у них нет воображения, нет фантазии. А у нас с этим вообще нет никаких проблем. Мы уверены в том, что мы делаем. И наш уровень культуры и образования помогает нам точно понять, где мы балансируем на тончайшей грани приличия и неприличия, где вкусовщина и где безвкусица, где пустоцвет, а где цвет реальный. Поэтому мы себе позволяем то, что мы себе позволяем. И это сегодня находит отклик в сердцах уже миллионов людей.

– А осталось ли это «Хором Турецкого»?

А это и есть «Хор Турецкого». Он так называется, потому что я создатель данной музыкальной концепции. Эта концепция – поющие люди. Самая главная несущая сила – голос. Мы собрали сегодня практически лучшие голоса Москвы и России. Все существующие в природе мужские голоса сегодня раскиданы у нас на 10 человек. Это и самый высокий между мужчинами и женщинами голос – тенор-альтино, и самый низкий, ниже в природе не бывает – бас-профундо. Есть пять сочнейших теноров разных оттенков, от оперного до опереточного, от джазового до рокового. Два баритона тоже различных направлений. Есть у нас бас – лауреат конкурса «Золотой Орфей». И в результате всей этой командой мы пишем мировую картину музыки. Это абсолютно самодостаточная группа, которая может реализовать любую музыку, написанную и в XV-м веке, и в XX-м, и в XVIII-м, и в XXI-м.

– Какой национальности ваши певцы?

– В нашем коллективе чистый еврей только я, есть еще кое у кого «половинки» и «четвертинки» еврейской крови, остальные русские.

– Ваши слова: «Я не очень люблю хоровое пение» – по-моему, просто шокирующее заявление.

– Вот любят журналисты вырвать из контекста какую-нибудь фразу. Знаете, Карл Маркс, например, написал: «Поистине тяжелый, почти физический труд, как, например, труд композитора, возвеличивает человеческую личность». А у Брежнева в докладе дана эта цитата так: «Поистине тяжелый труд возвеличивает человеческую личность». Да, я люблю высокопрофессионально отлаженное многоголосное хоровое пение, а групповое пение дилетантов за столом я терпеть не могу.

– А как надо понимать ваш принцип: «Я превращаю в жизнь творческий диктат»?

– Ну уж вы мне приписываете такие слова… Да, я диктатор, но не Пиночет. Я диктатор творческий. Я настаиваю на своих музыкальных волеизъявлениях, и мои коллеги верят мне, и никто, по сути, не спорит. Я иногда люблю собрать творческий консилиум, но сделать все по-своему. Потому что единоначалие в принятии решения очень важный момент.

–Еще одна цитата из вашей беседы: «Я бы мог один петь блатные песни и иметь колоссальный успех». Вы рассматривали такие варианты?

– В принципе мог бы. Я слышал об этом мнение своих поклонников. Когда я пою, скажем, композицию «Папиросы», они говорят: «Вы, Михаил Борисович, принесли свою вокальную карьеру в жертву своему коллективу», намекая на то, что у меня есть свой неповторимый музыкальный стиль. Не обязательно блатной. На самом деле, понимаете, у нас вся модная часть эстрады основана на дворовом пении. Популярные группы – «Звери», «Корни», «Иванушки-Интернешнл» поют дворовыми голосами, которые, так сказать, на душу ложатся. Они поют голосами, которые люди привыкли слышать, голосами, которыми можно спеть под гитару. Я могу исполнять композиции в любом стиле. В блатном, приблатненном и в классическом. Но я не индивидуалист в этом плане, и мне намного интереснее управлять многокрасочной творческой машиной, чем строить свою сольную карьеру. Ею сегодня никого не удивишь, а такой музыкальный проект, который ни на что в мире не похож, моментально приковывает к себе внимание и сразу же вызывает интерес и расположение.

– Когда вы выступаете, вы заряжаете зал или заряжаетесь от зала?

– Я с годами выработал принцип: максимально выкладываться на сцене, не думая о том, что завтра и послезавтра опять концерты, и ты должен себя беречь, экономить, рассчитывать силы. В этом плане я никогда о завтрашнем дне не думаю, и это оказалось сильной стороной. Когда выходишь и работаешь максимально, как в последний раз, то люди отдают тебе в ответ сумасшедшую благодарность и энергию. Зал по 20–30 минут нас не отпускает. Мы уже даже говорим: «Концерт окончен. «Обыкновенное чудо» – это прощальная песня. Уходите». Они смеются и не уходят. И кричат: «Еще, еще!» И в такой момент мы видим, как лучатся их глаза. Это трудно даже описать! И я говорю нашим зрителям, что обыкновенное чудо – это их глаза после концерта. Как будто с людьми поработали психиатр и косметолог одновременно. Самой высокой пробы. Морщины разглаживаются, глаза сияют, в складках рта вместо суровости и сосредоточенности появляется улыбка. И вот в этот момент идет такой энергетический поток, как будто он приходит из космоса. После концерта появляется ощущение, что ты «отвампирил» весь зал, забрал у него всю энергию и прекрасно себя чувствуешь, а на следующем концерте можешь снова работать. Наверное, в течение программы зал с тобой обменялся энергией. Ты бесконечно рад, что сделал счастливыми такое количество людей, а они отдали тебе свою благодарность.

– Как-то вы сказали: «Я фанатик, карьерист». А каковы этапы вашей карьеры?

– Я, наверно, как и все евреи, у которых есть возможность работать, фанат своего дела. Так бывает, если ты чем-то занимаешься так самозабвенно, что дело становится для тебя важнее всего остального. Ты вылетаешь, как джинн из бутылки. Получилось так, что я создал свое дело в достаточно молодом возрасте. Я очень увлечен им и очень люблю свою работу. И моя карьера, думаю, еще вся впереди. Я мечтаю возглавить лучший в России, а то и в Европе, симфонический оркестр, если у меня для этого будут силы и средства. Хочу организовать такой же женский проект. Я хочу создать в Москве свою музыкальную школу, в которой будут учиться 30–40 очень способных детей. Со всего Союза.

– Еврейских детей?

– Почему? Совершенно не обязательно. Я любого смогу взять. И негра, если он говорит по-русски, чтобы его можно было учить. И я буду настаивать, чтобы школа эта была абсолютно бесплатной. Пусть ребенок будет нищим, но талантливым. Мы из них сделаем звезд. Мне очень хочется передать все, чем мы владеем, детям.

– Теперь ведь ваша команда – не только хор.

– Да, конечно. «Арт-группа „Хор Турецкого“» не только поющая команда. Там есть сценография. У нас нет штатных режиссеров, хореографов, но я обращаюсь к разным звездам с просьбой проконсультировать нас в этих областях. И в принципе мы адаптируем любого яркого профессионального человека в своем формате, потому что ни у одного режиссера мы не можем взять все в чистом виде, нам не все подходит.

– Вы кончили Музыкальное училище им. Свешникова, потом Гнесинский институт, учились в аспирантуре, занимались симфоническим дирижированием. Вряд ли, я думаю, там имела место еврейская тематика. А как состоялся поворот к ней?

– Дело в том, что еврейскую духовную музыку писали талантливые композиторы. Чтобы ее понять, нужно было общее музыкальное образование. И именно оно помогло мне разобраться с этой музыкой. Русская музыкальная школа – это высокий уровень. Лучшие композиторы, писавшие еврейскую музыку, скажем, Левантовский и другие, они все учились в консерваториях Германии или Польши. Это профессиональное искусство. Чтобы понять специфику именно музыки духовной, религиозной, нужен был некий экскурс, который мне удался в Нью-Йорке и Иерусалиме в самом начале 90-х гг.

– Значит, еврейское направление было у вас первоначально заложено где-то внутри?

– Да у всех евреев оно заложено. Когда родственники в 70-х гг. пели за столом еврейские песни, их жизненная сила и мощь очень ощущались. Скажем, пели «Ломир аллэ инэйнэм», и я просто возбуждался, так нравилась эта песня. Я чувствовал в ней необыкновенную жизненную силу.

–Это возбуждение сейчас не прошло?

– Абсолютно не прошло. Я обожаю еврейскую музыку. Я вижу, что происходит в зале, когда мы поем «Ерушалайм шель заахав» – «Золотой Иерусалим» в русских городах… Представляете, сидят четыре тысячи человек, люди различных национальностей – русские, украинцы, евреи, армяне… И я говорю залу: «Иерусалим! Здесь корни разных народов, здесь начало всех начал. Как сказано в Библии: здесь пересекутся дороги всех людей в день Страшного суда. Здесь начнутся новые времена». И люди понимают, что наше искусство проникнуто божественной энергетикой, мы ближе к Богу. А когда мы поем «Хаву нагилу» русские люди от восторга начинают тихо сходить с ума. И если мы, не дай бог, не споем эту «Хаву нагилу», они просто кричат и требуют, чтобы мы пели ее. Это русские кричат, потому что евреи уже не хотят слушать «Хаву нагилу». Они хотят другую музыку. Вот так! «Все смешалось в доме Облонских».

– Вы возникли как хор при Московской хоральной синагоге. А до вас там не было хора?

– Там 60 лет было молчание. Поскольку существовали коммунистические репрессии, и все это было запрещено.

– А когда вы ушли из синагоги в самостоятельное плавание, там опять хора не стало?

– Я никого не кидаю в этой жизни, а всем помогаю, если у меня только есть такая возможность. В синагоге я создал группу, которая там осталась, когда я ушел полностью в концертную деятельность. И года три я опекал эту группу, пока не нашлись люди, которые сейчас ее содержат. Я иногда прихожу туда и считаю, что все у них обстоит хорошо.

– Михаил Борисович, извините, но хотел бы задать вам несколько необычный вопрос. Когда в 1989 г. вас пригласили организовать хор в московской синагоге, за две недели до этого у вас погибла жена. Не считаете ли вы, что Бог хотел как-то скомпенсировать вам это горе и дать дело всей вашей жизни?

– Пожалуй, я так считаю. Думаю, что это было знамением свыше и стало для меня духовной поддержкой. Трудно об этом думать.

– Фамилия вашего отца – Эпштейн. Почему же вы – Турецкий?

– Это фамилия моей матери. Когда началась война, маме было 16 лет. Все ее многочисленные родственники, жившие в белорусском городе Пуховичи, погибли. И уже потом, когда у мамы родились два сына, на семейном совете было принято решение дать им фамилию – Турецкий, чтобы продолжить этот род. А фамилия Эпштейн более распространенная, у меня двоюродные братья носят ее. Кстати, у меня нет сына, так что вопрос остается актуальным.

– Знаменитый дирижер Рудольф Баршай – ваш дядя. Значит, у вас есть какие-то музыкальные гены?

– Музыкальные гены… Вполне возможно, что и есть. Он очень талантливый музыкант и в свое время меня тоже сориентировал в этой области. Это он порекомендовал мне учиться в хорошем музыкальном хоровом училище и даже сделал туда звоночек, поскольку евреев они брали не очень охотно. Дядю уважали, потому что он делал совместные концерты с руководством этого училища.

– Почему вы считаете, что у вас внутри своя Тора? Она чем-то отличается от всеобщей Торы?

– Как вам сказать… Тора создана много тысячелетий назад, а жизнь вносит определенные коррективы. И у человека есть свои взаимоотношения с Создателем этого мира, взгляд на природу того, как все устроено вокруг нас. Поэтому я беру то, что ко мне применимо, с чем я согласен. Но основные принципы Торы – общечеловеческие и наднациональные. Соблюдаю ли я 10 заповедей? Думаю, что это некорректный вопрос. Есть, например, заповедь «не завидуй». Но никто ведь не сознается, что он завистлив. Хотя и зависть тоже бывает разная. Та же белая зависть. Так что, давайте я не буду сейчас исповедоваться. Я очень точно понимаю, что в этой жизни все четко сбалансировано. И сколько ты душевной энергии тратишь, столько и получишь. И зло, сделанное тобой, обязательно вернется. А делаешь добро, не думая о его компенсации, то и оно вернется если не к тебе, то к твоим детям.

– А по субботам вы работаете?

– Да, работаю, потому что вечера в пятницу и субботу – это то время, когда люди хотят идти на концерт. Я не ортодокс, а просто уважительно отношусь к еврейским проявлениям, к их особенностям. Но при этом я – светский человек и только в Йом-Кипур «железно» всё соблюдаю.

– Вам приходилось сталкиваться с антисемитизмом?

– Как любому еврею. Но меня Бог миловал. Наверное, по жизни я достаточно симпатичный человек. А говорят, что у каждого антисемита есть один любимый еврей, и даже когда в 90-х годах был создан еврейский хор, его в России полюбили сразу и простили ему, что он – еврейский.

– «Пусть живет Россия дружно, что еще еврею нужно?» – поете вы. Так-таки больше и не нужно ничего?

–Да ну, это шутка, это такой кич! Еврею много чего нужно, больше, чем русскому человеку. Евреи ведь люди очень непоседливые, они не могут сидеть на одном месте. И редко бывают удовлетворены состоянием текущего момента. Но в этом и сила нации. Она все время борется, чтобы улучшить что-то и в мире, и в себе, и в окружающих. Я думаю, что это основа движения вперед. Еврею бывает не по себе, и он пытается изменить весь мир вокруг себя.

– Ваша программа называется «Два часа еврейского счастья». А что такое еврейское счастье?

– Еврейское счастье? Оно – вещь иносказательная. Это короткий отрезок времени между двумя еврейскими несчастьями. Мне кажется, что сейчас евреи стали более счастливыми. И в России, и вообще.

– Почему «музыку советских композиторов» в большинстве случаев сочиняли евреи?

– Потому что почти все советские композиторы были евреями. Бог им дал композиторский дар. Почему им? Потому что композиторы черпают свое творчество в детстве, там их первооснова. Я еще в 70-х годах слушал еврейское застолье и такое количество музыки… У Дунаевского, например, дед был кантором, носителем еврейских традиций. Корни у многих еврейских композиторов лежат в еврейской духовной музыке. В народной и религиозной. И мы, кстати, на концерте показываем, как вальс Марка Фрадкина похож на одну из молитв.

– Как-то вы сказали: «Я занимаюсь такими богоугодными делами, что не боюсь предстать перед Всевышним». А чего вы боитесь?

– Человек слаб. Он боится болезней, смерти, катаклизмов, других неприятностей. Хочет, чтобы были здоровы близкие. Мы боимся потерять вкус к жизни, боимся устать от творчества, растратить талант. Каждый человек чего-то боится, даже если считает себя суперменом. Все люди – мелкие букашки в огромном мироздании. Они очень уязвимы. Вот этой уязвимости человек и боится. А я – тоже человек.

Беседовал Григорий ПРУСЛИН