Его прибежище – классика

Леонид Хейфец размышляет о театре и о себе

Леонид Хейфец – народный артист России, один из ведущих российских режиссеров старшего поколения. Выпускник ГИТИСа, ученик А. Д. Попова и М. О. Кнебель, он дважды (1963–1970 и 1988–1994 гг.) в качестве главного режиссера работал в Центральном театре Советской армии, с 1971 по 1986-й гг. – в Малом театре. Ныне он ставит пьесы в Академическом театре им. В. Маяковского. Хейфец – один из ведущих театральных педагогов страны, заведует кафедрой режиссуры в Училище им. Б. Щукина и ведет режиссерско-актерскую мастерскую в Российской академии театрального искусства (бывший ГИТИС).

– Вы считаете себя традиционалистом или экспериментатором? Где, по-вашему, пролегает эта грань?

– Я думаю, что прошел нормальный путь, характерный для творческого человека. Чаще всего этот путь начинается с ниспровержения, а заканчивается тем, что мы с легкой улыбкой вспоминаем революционность своего прошлого. Существует такое мнение, что если человек в молодости не ниспровергатель, а в старости не консерватор, то он идиот. На эту тему есть замечательная притча. В молодости человек утверждает: есть только я, а уже потом Моцарт. В зрелом возрасте он говорит: есть я и, конечно, Моцарт, а в старости неизбежно соглашается: есть только Моцарт. Я прошел через все эти стадии. Но если честно, мои учителя воспитали во мне огромное уважение к драматургам, так что я с самого начала считал, что есть Толстой, а потом уже я. Вот и ответ на ваш вопрос.

– На кого ориентированы ваши спектакли? Какого зрителя вы хотели бы видеть в зале?

– Все режиссеры хотят видеть в зрительном зале как можно больше молодежи, так как это является признаком современности и ангажированности постановщика. Но я уже нахожусь в том возрасте, что рад любому зрителю. Не забывайте, что я ставлю спектакли вот уже 44 года. В былые времена существовал какой-то интерес к моим постановкам, был свой зритель. Но сейчас я этого сказать не могу. Некоторые до сих пор идут на имя, но я бы предпочел ситуацию, когда имени нет, а есть силы. Так было в молодости, а сегодня, к сожалению, наоборот.

– Как вы считаете, современную молодежь можно заинтересовать классикой? Ставите ли вы перед собой такую цель?

– В настоящее время театр стремится по-новому посмотреть на прошлое из страха, что современное поколение не может воспринимать прошлое в том виде, как это было в ХХ в. Во всём мире идет процесс максимального сближения прошлого с настоящим. Делается это всеми возможными и невозможными средствами. К примеру, лет семь назад я ставил «Кукольный дом» Г. Ибсена. В финале Нора порывает отношения с мужем, оставляя его с двумя детьми. Ибсен пишет пьесу о восстании женщины против лжи и лицемерия. Это бунт против морали и религиозных обязательств. Пьеса написана в середине ХXI в., когда поступок героини воспринимался как дерзкий, скандальный и буквально ошеломляющий. «Кукольный дом» обошел все театральные подмостки, это было остро и актуально. Когда сегодня молодой австрийский режиссер ставит пьесу, он не верит, что поступок Норы способен удивить зрителя в ХI в. Для того чтобы ошеломить публику, он дает Норе пистолет, она разгуливает по квартире в костюме с садомазохистской атрибутикой. Ее муж оказывается гомосексуалистом, который одновременно живет со своим другом доктором Ранком. В финале, прежде чем уйти из дома, Нора убивает мужа скорострельным оружием и оставляет умирать в окровавленном бассейне с рыбками. Конечно, ничего подобного у Ибсена в помине нет, хотя, возможно, ХХI век требует таких поправок. Сам я уже никогда на это не пойду. Мой спектакль по пьесе Ибсена до сих пор с успехом идет, публика с пристальным вниманием его смотрит, а актеры с удовольствием в нем играют. Возможно, нет шума и сенсационности, а значит, нет и большого материального навара. Сейчас ведь все стремятся к очень большому резонансу и очень большой прибыли. Видимо, так развивается мир, что всё время хочется большего…

– Как-то вы сказали, что много занимались классикой, так как это была реакция на время. А какова ваша реакция на наше время?

– Очень интересный вопрос. Парадоксальность ситуации в том, что в былые годы при советской власти я бежал от современных пьес, так как они были фальшивыми и прославляли коммунистический строй. Если и ставил что-либо, то потом имел неприятности. А сейчас, при антисоветской власти, я избегаю современной драматургии, но уже по другим причинам: у меня просто нет сил заниматься проблемами, в ней затронутыми. Всё это я вижу на улице, в своем дворе, но такая правда жизни меня не вдохновляет. Поэтому я опять возвращаюсь к классике, она-то меня не обманет. Как раз сейчас ставлю пьесу К. Гольдони, итальянского комедиографа ХVIII в. Казалось бы, в ней нет ничего общего с нашим временем. На самом деле обнаруживается много параллелей.

– Как режиссер вы не стремитесь осовременить классику?

– Я стараюсь, чтобы она звучала в унисон эпохе, но не за счет внешних, поверхностных представлений, а изнутри. Ведь мотивы поведения человека во все времена неизменны. Человек всегда будет жаждать любви, осуждать предательство, бояться смерти. Это вечные, неисчерпаемые темы.

– На чем зиждется сегодня русский театр? Что помогает ему выжить в этих непростых условиях?

– Тоже очень хороший вопрос. Я думаю, русский театр держится на России, на ее истории. В стране, где исторически у людей трудная жизнь, как ни странно, очень любят театр. Скоморохи и лицедеи всегда были востребованы на Руси. Где-то любят корриду, где-то карнавал, а в России – театр. Русского человека одной колбасой не увлечь, нужно еще что-то для души. Это главный фактор. Иначе чем объяснить то обстоятельство, что, несмотря на мизерную актерскую зарплату, конкурсы в театральные вузы постоянно растут? Сегодня власть имущие с удовольствием позакрывали бы многие театры из-за нерентабельности, но общество не позволяет это сделать.

– Вы полагаете, что всенародная любовь способна уберечь театр от кризиса?

– Уже много раз трубили о кризисе, но приходил молодой одаренный режиссер и взрывал всю страну. Кризис изначально содержит в себе зародыш расцвета, и наоборот. Такова диалектика бытия.

– Вы работали с такими, без преувеличения, великими актерами, как И. Ильинский, А. Попов, И. Смоктуновский, О. Борисов, Э. Быстрицкая. На ваш взгляд, эта блестящая плеяда безвозвратно ушла в прошлое и невозможно воспитать ей достойную замену в наше время?

– По-моему, ошибочно полагать, что всё уходит в прошлое. Наверное, каждое поколение испытывает подобные опасения, но это неправильно. Меняются условия и способы выражения, но появляются новые таланты. Сегодня театр не имеет такого статуса, как при советской власти, поэтому у блистательных молодых актеров нет таких возможностей самореализации. В наше переходное время артисту сложно выразить себя, так как это делал, к примеру, Олег Борисов. Своим чувством жизни и предвосхищением смерти он олицетворял переживания целого поколения. А сейчас нет таких масштабных постановок, которые способствовали рождению тех имен, но яркие актерские работы, безусловно, есть. Вот вам свежий пример. Недавно у нас прошел сериал «В круге первом» по роману А. Солженицына. Серьезный режиссер Глеб Панфилов в новом свете представил некоторых известных актеров. Очень много выразил маленький эпизод Андрея Смирнова, сыгравшего человека, которого государство лишило свободы. Режиссер по образованию, Смирнов в этой роли поднялся до самых высот исполнительского искусства. А популярный актер Роман Мадянов сыграл министра внутренних дел СССР В. Абакумова с такой силой и правдой, что молниеносно попал в ранг одного из самых блистательных актеров нашего времени.

– Какого принципа вы придерживаетесь при работе с актерами? Как вы относитесь к актерской импровизации?

– Как начинающий режиссер, одержимый собой и своими представлениями о жизни, я был более жестким, меньше прислушивался к мироощущению актера. Сегодня, когда за спиной более 40 лет работы в театре, я стремлюсь максимально раскрыть в актере личность. Мне скучно репетировать с бездумным исполнителем, поэтому пытаюсь добиться от артиста проявления индивидуальности. Не менее трудная задача для меня как для театрального педагога – открыть студента, не закрыть его собой или какими-то режиссерскими ухищрениями, а, напротив, создать условия для использования его личного и актерского опыта.

– Вы активно занимаетесь преподаванием. Насколько для вас важно, чтобы ваши ученики продолжали традиции ваших собственных учителей А. Попова и О. Кнебель?

– Пожалуй, театральная педагогика сейчас занимает бoльшую часть моей жизни. Поставить спектакль трудно, но этому можно научить. А педагогу значительно сложней, ведь открыть студента – процесс чрезвычайно тонкий. Я не предполагал, что среди моих учеников будут такие ниспровергатели традиций. Сам я верно служил идеалам своих учителей, но своим ученикам всегда давал возможность спорить, вызывая их на полемику. Я никогда не относился к студентам, как к школярам, и уважал их позиции. Считал своим долгом научить их профессиональной и мировоззренческой честности, а свой путь каждый вправе выбирать сам. Я призываю студентов не тратить время обучения на скандалы. Прежде всего должна быть заложена школа, сущность, а потом можно заниматься чем угодно. Такова моя главная заповедь.

– Вы поставили много спектаклей в зарубежных театрах. Где вам интереснее всего работалось за пределами России?

– Везде было по-своему интересно. В абсолютно неизведанный мир я погрузился в Турции. Меня поразили темперамент и непосредственность турецких актеров при практически полном отсутствии театральной школы. В Польше отличная актерская традиция, одна из лучших в мире, но при этом свои трудности. К сожалению, при постановке Чехова мне не удалось выявить в польских актерах необходимые чувства. Во Франции я замечательно работал с актерским коллективом и студентами. Вообще мне всегда нравится работать с молодыми людьми.

– А чем запомнилось ваше сотрудничество с немецкими актерами?

– В Германии у меня был неудачный опыт. В начале 90-х гг. я проводил трехнедельный мастер-класс в Берлине. С прискорбием должен признать, что мне не удалось объединить немецких актеров вокруг одной идеи и создать из них коллектив. Неожиданно обнаружилось соперничество, кто-то был недоволен ролью, раздражен. Но я не обвиняю студентов, ведь ответственность за провал всегда лежит на режиссере и педагоге.

– Поддерживаете ли вы профессиональные контакты с немецкими режиссерами? Насколько я знаю, вы много лет работали с Петером Штайном.

– Могу сказать только, что, если бы не я, Штайн не оказался бы в Москве, по крайней мере, на том этапе. Когда в 1990 г. я стал главным режиссером Театра Советской армии, я выступил с идеей приглашения зарубежных режиссеров. Робер Оссейн из Франции с благодарностью отклонил наше приглашение по личным причинам, а Петер Штайн с удовольствием его принял. Но министр обороны СССР Д. Т. Язов запретил театру вести переговоры со Штайном. В знак протеста я подал в отставку, но мое заявление долго не подписывали. И лишь когда делегация театра поехала на прием к министру, он дал разрешение на сотрудничество с немецким режиссером. Так в Москве появился Штайн. Его постановка «Орестеи» в 1994 г. стала большим театральным событием. Конечно, не все спектакли Штайна в равной степени удачны, но его любовь к Чехову вызывает у меня уважение.

Говоря о театральных связях с Германией, на ум приходит спектакль «Коварство и любовь», который я увидел в 1978 г. в Дюссельдорфе. Он произвел на меня неизгладимое впечатление. А мой спектакль «Заговор Фиеско в Генуе» в том же году с большим успехом был показан на фестивале Ф. Шиллера в Мангейме. Это одна из сложнейших адаптаций в мире, и ставят ее довольно редко. В 1973 г. моя постановка пьесы Г. Гауптмана «Перед заходом солнца» заняла первое место на фестивале немецкой драматургии в СССР. Я сразу получил приглашение поставить этот спектакль в Германии, в городе Ростоке, но меня не выпустили. В целом я высоко оцениваю театральную школу Германии. На мой взгляд, немецкий театр – сильный, экспрессивный, жесткий, но есть разные спектакли.

– Как я поняла, вы внимательно следите за зарубежной театральной жизнью. Какие постановки русской классики в интерпретации иностранных режиссеров вы можете отметить? Как вы считаете, способен ли в принципе иностранный режиссер прочувствовать русскую классику и верно расставить в ней акценты, учитывая эмоциональную составляющую и различие менталитета?

– Есть прекрасные примеры глубочайшего проникновения в русскую классику, но они в основном из прошлого. Несколько десятилетий назад Джорджо Стрелер поставил «Вишневый сад» в Миланском «Пикколо театро», эта постановка до сих пор является для меня образцом одного из лучших прочтений Чехова в мире. Питер Брук с «Вишневым садом» прогремел на весь мир. Могу отметить и чеховские постановки Петера Штайна –«Три сестры» и «Варвары», а также «Иванов» и «Три сестры» чешского режиссера Отомара Крейчи. В Литве сейчас работает группа одаренных режиссеров во главе с Эймунтасом Някрошюсом. Его работы не все принимают, но бесспорно, что их отличает новый, исключительно самостоятельный взгляд на русскую драматургию. Я не согласен с тем, что западным режиссерам не удается русская классика. Просто удачные постановки случаются довольно редко и требуют высочайшего уровня режиссерского мышления. Уверен, что это вопрос мастерства, глубины и таланта, а не менталитета.

– Возможно, не все знают, что до того, как стать режиссером, вы получили диплом инженера. Как вы решились так резко изменить сферу деятельности? Кто на вас повлиял и что придавало уверенности в правильности этого шага?

– Как давно это было… Я никак не мог предположить, что моя жизнь выльется в театральное русло. Я родился и вырос в Минске, поступил там в технический вуз – пожалуй, единственный, куда мог в то время поступить еврейский мальчик. Уже учась в Политехническом институте, я всерьез увлекся театром и стал посещать драмкружок. Я любил имитацию и делал определенные успехи. Дирекция тогда только открывшегося Белорусского театра юного зрителя даже прислала в деканат заявку на распределение меня, выпускника механического факультета, в этот театр. Но я попал на завод. Как раз в это время впервые открыли вечернюю актерскую студию при Театре им. Я. Купалы. К моему огромному огорчению, меня туда не приняли. Однако я не сдался, так как не мыслил своей жизни без театра. В личной беседе мне удалось уговорить директора студии взять меня на учебу. Я окончил студию, получил диплом. Меня пригласили на главную роль в телевизионный спектакль на белорусском ТВ. Всё это время я продолжал работать на заводе, но мой педагог из актерской студии Г. А. Кочетков убеждал меня в необходимости поступления в московский театральный вуз. Чиновники белорусского Министерства образования отказались выдать мне целевое направление на учебу, с которым у меня появилось бы больше шансов. Сказали: вы инженер, вот и работайте по специальности. Но несмотря ни на что, я взял отпуск и поехал в Москву. Был на 99% уверен, что не поступлю, однако меня сразу приняли в ГИТИС. Видно, так было предначертано судьбой.

– В последнее время увидели свет две ваши книги: «Призвание. Неизвестному абитуриенту посвящается» и художественные мемуары «Музыка в лифте». Вынашиваете ли вы идею написания новой книги?

– Материал накоплен большой, но сейчас нет времени писать очередную книгу. Наступил такой период жизни, когда необходимо сосредоточиться на текущих делах. Я веду третий курс в ГИТИСе – на мой взгляд, самый ответственный. Руковожу кафедрой в Училище им. Щукина, ставлю новый спектакль в Театре им. Маяковского. Мои учителя приучили меня вести так называемый режиссерский дневник, куда нужно записывать свои наблюдения. Я делал на вокзале зарисовки спящих людей, за что мой учитель А. Попов поставил мне оценку «отлично». Мои режиссерские записи составляют десятки тетрадей, так что из них можно было бы написать целую книгу, а может, и не одну. Просто сейчас на всё не хватает сил. Хотя не исключено, что если вдруг произойдет перенакопление материала, вновь возьмусь за перо.

– В определенный период жизни вас связывали не только профессиональные отношения, но и семейные узы с Натальей Гундаревой. Как вы восприняли ее смерть и как оцениваете масштаб этой утраты для российской театральной сцены?

– Безусловно, выдающаяся актриса. Она много сыграла, но, возможно, не всё успела. Масштаб таланта был слишком велик…

– Ваш взгляд в будущее окрашен скорее оптимистичными либо пессимистичными красками?

– Исторически я оптимист: как бы ни складывалась жизнь, я не верю в концы и апокалипсисы. Но в то же время я очень пессимистично смотрю в ближайшее будущее. Уже произошли большие перемены, а следующим поколениям предстоят еще более кровавые катаклизмы. Стоя у Берлинской стены в 1990 г., разве мог я поверить, что через три месяца ее разрушат? Если говорить об изменениях, происходящих с человечеством, то тут я вижу много трудностей. Необходимо немало усилий, чтобы люди не раскрывались в своем зле, ведь зло наряду с добром – вечная часть любого человека.

Есть эпохи, когда добро затаптывается и востребовано только зло, поэтому нужно создавать условия, при которых зло не будет реализовываться. Огромное значение имеет идеология, толкающая на преступление во имя какой-то идеи. К сожалению, и наш ХХI век оборачивается невиданным кровопролитием. О каком оптимизме может идти речь, если беспрерывно льется человеческая кровь? И конца этому не видно, ведь кровь порождает кровь – убийство себе подобных. Такова человеческая природа, история.

Беседовала

Ирина ГУРВИЧ