Вот идет человек

Фрагменты из романа

 

Земля Восточной Галиции черна и плодородна и выглядит немного сонной, как крупная корова, которая терпеливо дает себя доить. Почва здесь возвращает с благодарностью во много крат больше того, что посеяно, даже если ее не особенно ублажать навозом и химикатами. Правда, она довольно расточительна, но это не вредит ее богатству. В ней есть жирная нефть, на ней произрастают овощи и табак, наливается свинцовой тяжестью зерно, стоят задумчивые леса, озерa отражают облака, о чем-то рокочут горные ручьи, прежде чем выплеснуться на равнины и стать степенными реками.

Здесь живут красивые люди: украинцы, поляки, евреи. Все они, несмотря на различные обычаи и нравы, в чем-то похожи друг на друга. Житель Восточной Галиции добр, немного тугодум, умеренно ленив, но плодовит, как и здешняя земля. Куда ни глянь – повсюду дети. Дети во дворах, на полях, рядом с хлевом и конюшней, у амбара. Их столько, будто они растут на деревьях, как вишни.

Каждый раз, когда на галицийскую землю приходит весна, во дворах появляются родившиеся за зиму телята, поросята, жеребята, цыплята, с которыми охотно играют дети. Их тоже за зиму прибавилось.

Мое родное село именуется по-польски Вербовцы, Вербовиц – на идиш, и Вербивци – по-украински. Жизнь здесь тяжела, особенно для моей матери. Отцу она – жена, возлюбленная и прислуга. Мать рожает ежегодно по ребенку, варит, печет хлеб, занимается стиркой, копается в огороде. Она успевает обслужить клиента в маленьком магазинчике, который прилегает к нашему жилью, вернуться на огород, а затем, вытерев руки об передник, усаживает детей за стол. Встает она с петухами и ложится спать последней.

Картошка у нас варится в громадных чугунах, но их содержимое исчезает мгновенно. Мы едим еще и мамалыгу, фасолевый суп, горох, пироги с картошкой… Хлеб у нас с отрубями. Лук и чеснок от нас прячут – они дополнительно усиливают аппетит, недостатком которого мы и так не страдаем. Свежий хлеб от нас тоже прячут – черствого спустя несколько дней расходуется меньше. Я был восьмым – и не последним по счёту – ребенком в семье.

Вскоре наша семья переехала в небольшой город, название которого соответствовало его городскому статусу – Городенка. Здесь началась моя учеба в хедере. Наш учитель реб Шимшале Мельницер был приветливым, всегда уставшим человеком. Он не только не бил нас, как это делали учителя в других хедерах, но был доволен, если мы ему не очень надоедали. При этом он говорил, что предпочитает шаловливого ребенка с хорошей головой послушному тупице. Мы догадывались об этих его предпочтениях и злоупотребляли его терпением. Обладали ли мы «хорошей головой» – не знаю, но устраивать каверзы этому доброму человеку мы умели. Однажды его кафтан оказался привязанным к стулу. В другой раз его нога оказалась привязанной к ножке стола. На эти наши шалости он только осуждающе качал головой и добродушно улыбался. Как-то, когда он во время урока уснул, мы приклеили его бороду воском к столу и он долго молча высвобождал ее. После этой нашей выходки, на следующий день он без злобы сказал следующее: «Вчера один из вас сыграл с моей бородой злую шутку. Я вам ничего по этому поводу не сказал, так как был очень огорчен. Вы знаете, что я беден, и со мной случаются чуть ли не ежедневно всякие беды. Господь Бог дал мне бороду точно такую, как богатым и удачливым, как всем другим евреям. Получается, что для меня борода – это своеобразное, можно сказать, единственное утешение, и когда вы над моей бородой насмехаетесь, вы делаете меня еще немного более несчастным». С тех пор мы над ним уже больше не подшучивали.

Прокормить всех нас родителям было нелегко, и мы рано уходили из дому, чтобы добывать себе пропитание. Мне пришлось еще ребенком работать помощником пекаря поочередно в Коломые, Залещиках, Станиславове, Львове.

Здесь в один из вечеров мои братья повели меня в театр. Уже сами приготовления к походу в театр оказались чем-то особенным! Вспоминается всё: сборы, как мы прошли по Ягеллонской улице, зашли в маленький дворик, помнятся сияющие лица стоявших там, празднично выглядевших людей. Разговоры шли об актерах, о сыгранных ими недавно ролях: как у Розенберга можно было прочесть сказанное им даже не слыша слов, только по движеньям губ; как виртуозно исполнила танец Кралик; и даже о том, что Мелитцер после исполнения роли безумного в пьесе «Дикие люди» сам попал в психбольницу.

После первого звонка почти все места были уже заполнены, а люди всё прибывали. Слышался смех, знакомые приветствовали друг друга. Прозвенел второй звонок. Билетеры закрыли с треском двери, многие зрители еще стояли в проходах и разговаривали. После третьего звонка стало тише... Удар гонга, свет в зале померк. Внизу занавеса зажглись огни. Второй удар гонга – откуда-то зазвучала музыка, в зале полнейшая тишина, мое сердце колотится в ожидании. С шелестом поднялся занавес.

Пьеса про добро и зло, про соблазны, подкарауливающие человека на жизненном пути; про бедность и богатство; про то, что на земле от Бога, и что от лукавого; про скромных людей и про наглых. Каждый раз, когда в антрактах опускается занавес, создается впечатление, что на короткое время закрылся другой, отличный от обыденного мир.

За коротких три часа передо мной прошла вся жизнь не одного человека, а сразу нескольких. В жизни мы, бедные люди, живем и умираем, и из одного поколения в другое бедные остаются бедными, богатые – богатыми. Зато здесь, на сцене, в течение каких-то коротких часов меняются не только люди, меняется мир, меняется вся жизнь. Всё это похоже на какое-то чудо. Здесь, на моих глазах становятся добрые – злыми, бедные – богатыми, молодые – пожилыми, а еще зло оказывается наказанным, а добро – вознагражденным. Эта зачаровывающая, неизбежная справедливость, это обязательно наступающее исправление ошибок. А еще и эти наполненные глубоким смыслом, умные разговоры. Злесь даже смерть выглядит как-то привлекательно.

Это мир, к которому я должен принадлежать, в этом мире я хочу обитать, я хочу играть на сцене, поведать о моих мечтах и бедах, пожаловаться на обиды.

Шестнадцатилетним оказался я в Берлине без чьей-либо опеки. Новый ритм жизни, множество незнакомых людей, не всегда понятная мне речь, новые нравы и обычаи. Моя страсть к театру в первые дни отошла на второй план. Надо было что-то есть, где-то жить, платить за квартиру, и главное – найти работу. У меня не было документов, кроме маленькой книжечки, полученной мной во Львове, подтверждавшей, что я член профсоюза австрийских пекарей.

Свой первый визит я нанес профсоюзу пекарей. Здесь меня приветливо встретили, дали немного денег, посоветовали, где найти жилье, где можно без особых затрат питаться.

У меня появилось ощущение, что этот великан Берлин мне дружески подмигнул и улыбнулся. Спустя несколько недель мне помогли найти работу.

Востребованным оказалось мое уменье плести субботние «халы», и меня взяли в пекарню, расположенную в еврейском квартале Берлина. Она находилась на Лотрингер-штрассе, недалеко от Шёнхаузер-Тор. На мгновенье показалось, что я очутился в знакомом мне Львове. Узкие темные улочки, лотки с фруктами и овощами на углах. Женщины с ярким макияжем, демонстративно поигрывающие ключиком. Множество магазинчиков, ресторанов, молочных, булочных. На многих вывеска: «Кошерно». Вышагивают евреи, одетые в длиннополые кафтаны, точно так же, как в Галиции. Громко нахваливают свой товар торговцы вразнос, на лотках у которых носовые платки, помочи, дешевые украшения и прочая мелочь. Хрипло оповещают о себе скупщики поношенной одежды.

Большинство прохожих – рабочие с многочисленных здесь табачных фабрик. Жизнь кипит. Здесь множество политических объединений: сионисты различных оттенков, эсеры, социалисты, бундовцы, анархисты. Много театриков и небольших концертных залов.

Ресторан Левенталя на Гренадирштрассе, недалеко от Мюнцштрассе, располагал маленькой сценой, где ставились театральные пьесы. Здесь иногда выступали второстепенные артисты из известных театров России, Румынии, Галиции, которые на здешних афишах числились звездами первой величины. Обычно, когда не было гастролеров с востока, там выступала труппа Бляйха, в которую кроме него самого входили его жена, дочери и зятья. Они очень старались, но получалось неважно. Премьеры здесь бывали почти через день, но если присмотреться, то создавалось впечатление, что смотришь одну и ту же пьесу: драму с пением и танцами. Некоторые пьесы, наоборот, не изымались из репертуара очень подолгу.

Мы спорили о театре с новыми знакомыми из здешней молодежи. Споры велись столь же эмоционально, как на любой галерке, в любом театре, хотя в действительности галерки здесь никакой не было, был только маленький зальчик, пропахший котлетами и жареным луком. Мы беспощадно критиковали, а вернее, ругали и театр, и пьесы, которые в нем ставились, но это не мешало нам приходить сюда вновь и вновь.

Иногда здесь гастролировали артисты получше – из Польши, Румынии и даже из Америки. Они объединялись в труппы и играли в залах на Софиенштрассе или Кастаниеналлее. Я не пропускал ни одного спектакля. Однажды я познакомился в театре с бледным человеком низенького роста, с длинными волосами и артистическим бантом на шее. Его звали Шидловер. Это был первый профессиональный артист, который мне встретился. Ему виделся в театре храм, равный или даже превосходящий по степени воздействия на человека молельные дома и кирхи: «Сцена потому и возвышается над зрительным залом, чтобы поднимать людей над серостью повседневности, театр может быть только праздником». Шидловер ввел меня в круг рабочих здешних табачных фабрик.

Все они были старше меня. Они бежали сюда после революции 1905 г. из России. Я был воспитан в религиозном духе, в большом почтении к тому, как Господом устроен этот мир. Но мои новые знакомые смотрели на мир иначе. Они полагали, что он подлежит решительной переделке.

По вечерам мы посещали Высшую народную школу, где читались лекции по литературе, искусству и театру. К этому времени я примкнул к группе анархистов и познакомился с произведениями Кропоткина, Бакунина и Ницше. Нам, иностранцам, запрещалось заниматься политической деятельностью в Германии. Мы решили для прикрытия создать театральную студию. Моей первой ролью была роль младшего сына Рубина в пьесе Пинскера «Семья Цвай». Днем и ночью, в пекарне или на улице мои мысли вертелись вокруг моей роли. Я стал думать не о Рубине, а как Рубин. Я садился за стол, как Рубин, я засыпал, как Рубин, как Рубин дискутировал, и, как он, раздражался, когда дискуссия переходила в спор. Впрочем, ведь мы были уже одним целом.

Как-то мне дали почитать рассказ «Двадцать шесть и одна», сказав при этом: «Автора этого рассказа зовут Максим Горький. По-русски звучание его фамилии ничего хорошего не предвещает. Он, как и ты, был пекарем. Можешь себе представить, через что ему пришлось пройти, чтобы стать писателем».

Я буквально «проглотил» этот прекрасный рассказ, и он стал бальзамом для моей души. Если один пекарь, думалось мне, смог стать писателем, то почему другому пекарю не стать артистом?

Я отрастил длинные волосы, приобрел пелерину и шляпу с широкими полями, такую, как у Максима Горького. Это имя стало для меня святым, как имя моего учителя в хедере, как имя моего отца.

Наш режиссер ставил всё новые и новые вещи, в основном, по пьесам Гордина. Мне приходилось играть то грубоватого слесаря, то утонченного интеллигента, молодого человека и старика, гуманиста и злого скрягу. Мои герои были иногда слегка сумасшедшими, иногда трезвыми прагматиками, священниками или сутенерами, добропорядочными гражданами или преступниками. А мне исполнилось тогда всего лишь восемнадцать. 

В один из вечеров у нас шла пьеса «Бог, человек и дьявол». Мне досталась роль дьявола. На мне был ярко-красный замысловатый костюм, макушку украшали рога, лицо всё в белилах, глубокие морщины на лбу, седина в висках, смолисто-черная острая бородка. Дьявол непрерывно вращал глазами, хрипло смеялся и хромал.

После представления я был словно выжат. И тут за кулисами появился высокий элегантный господин с бородой, как у Теодора Герцля. Он поздравил нас с успехом и попросил познакомить его с исполнителем роли черта. Увидев меня без грима, поначалу не поверил, что этот юноша и был артистом, игравшим эту роль. Он пригласил меня на завтра в свое ателье на Клопштокштрассе, познакомил со своим учеником, говорившим на идиш, и сказал: «Артисту, говорящему только на идиш, широкого успеха не достичь. Вам следует выучить немецкий, чтобы стать немецким артистом».

Он дал мне рекомендательные письма к Эмилю Милану, который был одним из самых выдающихся мастеров слова своего времени. И Милан принял меня в ученики сценического искусства.

Человек, который поспособствовал этим важнейщим переменам в моей жизни, был известный график Герман Штрук. Это он протянул мне, безвестному помощнику пекаря, руку помощи и приоткрыл дверь в новый для меня великолепный мир, который для нас, людей из бедных слоев общества, обычно был накрепко закрыт.

Когда я обратился к нему со словами благодарности, он смеясь заметил: «Когда вы станете знаменитым артистом, упомяните меня в своих мемуарах», что я здесь с огромной благодарностью и делаю.

 

Александр ГРАНАХ

Перевод с немецкого

Марка Шейнбаума