«Мы по миллиметрику продвигали страну в будущее»
Гость «ЕГ» – режиссер Марк Розовский
Известный московский театр «У Никитских ворот» под руководством Марка Розовского часто гастролирует за рубежом. Он неоднократно бывал в Израиле, США. И наверное, чаще других театров привозит свои спектакли в Германию.
– Марк Григорьевич, более 40 лет назад в Москве я приходил в ДК МГУ наулице Герцена, 1, где вы были одним из руководителей популярной тогдаэстрадной студии «Наш дом». Теперь ваш театр «У Никитских ворот» расположен на той же улице в доме N 23/9. Значит, улица Герцена – главнаяулица вашей жизни?
– Действительно, одна улица... Более того, в середине ее еще есть дом № 19, который тоже был для меня вехой. Там, в ДК «Медик», я более 20 лет назад создал театральную студию, набрав «с улицы» несколько десятков актеров-любителей. И только через четыре года получил разрешение на создание театра, причем на полном хозрасчете.
– В июне 2006 г. в связи с 50-летием факультета журналистики МГУ вам былоприсвоено звание почетного выпускника журфака. Вы закончили журфак, астали режиссером. Это что – «журналист меняет профессию» или внутренняяпотребность?
– Театром я увлекся, еще будучи студентом, когда создал вместе с Альбертом Аксельродом и Ильей Рутбергом студию «Наш дом». Студию эту 27 декабря 1958 г. открыл Аркадий Райкин, и у нас был очень интересный коллектив. Достаточно сказать, что там играли Хазанов, Филиппенко, Фарада. «Наш дом» был настолько популярен, что в 1969 г. его ликвидировали, объявив антисоветским. Имя мое, как и имя студии, было запрещено цензурой. Пожалуй, это был тяжелейший период моей жизни. Я стал безработным, и только счастливая встреча в 1973 г. привела меня опять в театр. В лифте гостиницы в Кисловодске я встретил Георгия Товстоногова, который пригласил меня в БДТ. В этом знаменитом театре я поставил по своим сценариям «Бедную Лизу» и «Историю лошади». Потом работал в Рижском драмтеатре, во МХАТе у Олега Ефремова.
– Значит, с журналистикой было покончено?
– Не совсем. Я и сейчас сотрудничаю с разными изданиями, печатаюсь в «Литературной газете», в журнале «Новое время». Изданы шесть моих книг о театре. Кроме того, я пишу пьесы. Так что литературная деятельность для меня – первооснова.
– Вы один из авторов знаменитой телекартины «Д'Артаньян и тримушкетера». Ваши мушкетеры в одной из песен поют: «Судьбе не разшепнем: „Мерси боку…“» А вы можете так шепнуть своей судьбе?
– Я благодарен судьбе, за то что у меня есть собственный театр. И у нас все эти годы аншлаги. Это мечта моей жизни.
– У каждого театра есть свое лицо. У вашего – какое?
– Наш театр разножанровый принципиально. Он разностильный, разноформный, разноязыкий. Я стремлюсь синтезировать мюзикл и глубоко психологическую драму, театр зрелищный и театр переживания, театр условный и человечный, театр поиска духовной связи со зрителем. Так что с каждым спектаклем наше лицо меняется.
– И всё-таки, мне кажется, мюзикл – один из ваших любимых жанров. Ведь иБедная Лиза», и «История лошади» – мюзиклы. «
– Да, я очень любил музыкальные спектакли и продолжаю их ставить. Но вот, скажем, «Вишневый сад» или «Не боюсь Виржинии Вульф» – это отнюдь не мюзиклы, а очень мощные театральные постановки, в которые я вложил всю душу. Для меня пиком театра остается психологический спектакль.
– Однако музыкальные спектакли были вам всегда присущи. Одно время выдаже руководили Московским мюзик-холлом…
– Еще в «Нашем доме» я поставил «Сказание про царя Макса-Емельяна», в котором было больше 60 музыкальных номеров. Тогда и слово-то «мюзикл» запрещали произносить, поэтому «Бедную Лизу» у Товстоногова мы назвали «литературно-музыкальным представлением». Но уже «Историю лошади» в 1975 г. так не называли. Товстоногов придумал странный термин – «мужицкий мюзикл». С точки зрения жанра это, конечно, чепуха, но как слоган – прекрасно. Тогда что же, «Сильва» – это дворянская оперетта?
– Репертуар вашего театра действительно очень разнообразен. Вот, скажем, «Никитский хор» – это чистый капустник. Но капустник подразумеваетобыгрывание актуальных событий. Спектакль же идет много лет. Вы что, постоянно меняете текст?
– Часть текста, безусловно, меняется. Но есть ведь тексты на глобальные темы, проверенные временем. Они сохраняются. И, что интересно, бывает, преподашь старый текст под новым углом зрения, и он начинает играть, как будто написан вчера. Так что во всём есть авторские хитрости.
– Но почему и «Гамбринус», и «Песни нашего двора», и «Песни нашейкоммуналки», которые вы привозили в Германию, – мюзиклы. Это неслучайно?
– Я был бы рад привезти туда, скажем, «Вишневый сад», который в Москве идет с большим успехом. Но спектакли выбирает театральное агентство, приглашающее нас. Честно скажу, это несколько обидно. Видимо, многочисленные гастрольные эстрадные группы формируют у зрителей определенный вкус.
– «Песни нашей коммуналки», а до этого «Песни нашего двора» – это просторетро или ностальгия?
– Это и не ностальгия, и не ретро. Это не старые песни о главном, а, я бы сказал, главные песни о старом. Эти песни – огромный пласт нашей неофициальной культуры. Какая может быть ностальгия по сталинскому прошлому? Это глупо и аморально. Хотя песни эти и были рождены в страшное время, но в них есть задушевность, мелодичность и человечность. Всё то, чего не хватало нам. Эти песни защищали человека, сохраняли его личность. Они незабываемы, недаром во время спектакля зрители артистам подпевают.
– Надо заметить, что в этих спектаклях есть интересное режиссерскоерешение: каждому зрителю в фойе предлагают рюмку водки.
– Это чисто символическое соседское угощение, которое было принято в те годы. Но водка, честно, натуральная. Я слышал, как в Дюссельдорфе один зритель, опрокинув рюмочку, удивился: «Надо же, не обманули». А в Кёльне одна дама, увидев угощение, сказала: «Наверное, этот спектакль без водки и смотреть нельзя». Но всё это, как говорил Мейерхольд, шутка, свойственная театру.
– Марк Григорьевич, а трудно руководить театром?
– Конечно. Приходится балансировать между демократическими студийными формами и диктатурой. Диктатурой не в смысле насилия. Надо уметь сказать: «Будет так!», и все должны подчиняться, потому что я беру ответственность на себя. Я не просто ставлю спектакль, я строю театр. И здание его, и коллектив, и всё остальное. И скажу откровенно, испытываю от этого большое наслаждение.
– В вашем театре идут спектакли по произведениям Карамзина и Толстого, Достоевского и Чехова, Гончарова и Гоголя, Куприна и Набокова. И почтивсе инсценировки вы делали сами. Вы что, кроме себя никому не доверяете?
– Это не совсем инсценировки. Я создаю некую театральную версию на основе литературного первоисточника. Поэтому здесь главный вопрос в прочтении, в отношении к тексту, распознании его миров и нюансов. И здесь, действительно, я доверяю себе больше, чем кому-либо.
– По-моему, особенно трогательно вы относитесь к Чехову. У вас даже естьсолидная книга «Чтение „Дяди Вани“». Но ведь пьеса написана в конце ХIХв. Актуальна ли она сейчас?
– Прежде всего, она актуальна своей духовной ценностью, пониманием того, что происходило, да и сегодня происходит, в России. Это пьеса о том, как люди могли бы быть родными друг другу, а опускаются в дикую вражду, оканчивающуюся выстрелом. Чeрез 17 лет после написания этой пьесы в России произошел катаклизм, в который были втянуты те самые герои: брат пошел на брата, отец на сына, и возникло кровопролитие, какого не знала история. То же самое и в «Вишневом саду». Мне эта пьеса кажется сверхактуальной. Спектакль посмотрел первый мэр Москвы Гавриил Попов и написал статью-размышление о судьбе России, о приватизации, о соотношении идей и человеческих судеб. Не случайно, наверное, один из героев пьесы говорит: «Вся Россия – наш сад». И этот сад пущен с молотка. Чехов нашел грандиозные первопричины всего этого. Но я не перелицовываю Чехова ради актуализации. Я расставляю определенные акценты и пытаюсь прочесть пьесу современно. Одна из рецензий в прессе на спектакль называлась «Яшино время». Действительно, лакей Яша, выписанный у Чехове с сарказмом и безупречной точностью, вырастает в некий социальный тип, абсолютно нам знакомый. Мы просто видим, откуда что берется сегодня. Так что чеховские герои – это точный срез российской жизни, которая была, есть и долго еще будет.
– Вы написали пьесу и поставили ставший сенсацией в Москве спектакль покниге лауреата Нобелевской премии Исаака Башевиса Зингера «Фокусник изЛюблина». Почему вы выбрали именно этого писателя и эту книгу?
– К сожалению, Зингер как писатель был в России абсолютно неизвестен. Только после выхода во МХАТе спектакля «Тойбеле и демоны» и моего спектакля к Зингеру возник не только зрительский, но и читательский интерес. «Фокусник из Люблина» – это история человека, который потерял, как говорится, свое национальное имя и духовность и растратил себя во множестве грехов. Но, тем не менее, нашел в себе силы прийти к религии, к еврейскому духу. Это история каждого из нас.
– В свое время театр-студию «Наш дом» закрыли по причине егодиссидентства». Долго не давали хода спектаклю «Концерт Высоцкого вНИИ». В 1991 г. вы написали пьесу и поставили спектакль по произведениюизвестного диссидента Юлия Даниэля «Говорит Москва, или День открытыхубийств». Вы причисляете себя к диссидентам? «
– К сожалению, я не был диссидентом, потому что для меня диссидент – это очень высокая стезя, которую выбирает человек. И по сей день я отношусь к моим друзьям-диссидентам с преклонением – перед их мужеством и святостью. Хотя и среди них, конечно же, возникали разного рода фигуры. Бывали в этой среде и предатели. Но, тем не менее, имена таких людей, как Анатолий Марченко, Юлий Даниэль, Петр Григоренко, Андрей Сахаров и другие очень много значат. С Наташей Горбаневской я был в дружеских отношениях в течение многих лет. Последние годы я очень дружил с Кронидом Любарским. Они – герои того времени. Это только кажется, что легко было выйти тогда на площадь и что-то покричать. Но ведь за этим следовали лагеря, ссылки и сумасшедшие дома. И я видел мощь их духовного поиска, отдачи. Я был рядом с ними. Но, с другой стороны, не хочу принижать и то, чем я занимался. При той цензуре театр не мог быть диссидентским в чистом виде. Но мы в той же студии «Наш дом» по миллиметрику продвигали страну в то будущее, которое сегодня, я сказал бы, еще не наступило. Следует еще вспомнить историю с альманахом «Метрополь», участником которой я был. Она стала весьма тяжелым испытанием, потому что за «Метрополь» меня лишили всего и вся и, что называется, перекрыли мне кислород. Но я всю жизнь делаю то, что хочу и могу, что мне кажется важным и нужным мне самому, моим друзьям и, может быть, более широкому кругу людей.
– Сейчас у вас есть свой театр, в котором, как мне кажется, вы можетереализовать себя целиком. Зачем же вам еще ставить спектакли на стороне, скажем, во МХАТе?
– Во МХАТ меня пригласил Олег Табаков. Я и раньше ставил там спектакли. «Амадей» идет более 20 лет с большим успехом. Режиссура – моя профессия, и мне интересны такие предложения. Например, я поставил там очень человечную пьесу «Кошки-мышки» Иштвана Эркеня. Он – классик венгерской литературы, его уже нет в живых. Такой венгерский еврей, который прошел войну, к слову говоря, «на той стороне». Человек с большим юмором, гуманист.
– Если бы вам дали карт-бланш, кого из актеров вы пригласили бы в свойтеатр?
– Это в футболе хозяева приглашают звезд за большие деньги. У меня есть карт-бланш, но я никого не собираюсь приглашать. Я коллекционирую своих артистов, а не беру какую-то звезду на одну роль. У меня блистательная плеяда актеров, которые, главное, подходят друг к другу. Они воспитаны мною, и я ими очень доволен. Ну, если бы появился, скажем, новый Андрей Миронов, он пришелся бы нам ко двору.
– Вы – единственный российский драматург, композитор и постановщик, чеймюзикл долгое время шел на Бродвее. Он не потерял в переводе?
– «История лошади» действительно шла на Бродвее. И сейчас, возможно, возникнет вторая волна, потому что пьесу в последние годы по второму разу поставили в Испании и в Венгрии. В свое время «История лошади» шла более чем в 20 странах. Думаю, что в переводе она очень потеряла. Делались какие-то адаптации, но я их не мог контролировать, потому что был «невыездным». Но мои музыка и ритмика там сохранены.
– Во время спектакля вы называете актеров «небожителями». Что вы этимхотите сказать?
– Я романтически отношусь к театру и к своему труду в нем, считая это некоторым образом священнодействием. Если нет такого отношения, тогда – тупик. Если актер не выполняет высокую задачу, он мертв. Если нет в театре Служения Высшему, то ничего и не получится. К сожалению, сегодня такое отношение размыто, потому что в театр пришли деньги. Они, конечно, многое решают, но, с другой, стороны, они не решают по большому счету ровно ничего. Тот же «Гамбринус», собирающий тысячные залы, сделан «за рубль». Все костюмы подобраны из имеющихся, а основная декорация – бочки. За музыку я сам себе не заплатил ничего, а стихи Юра Ряшенцев написал мне по старой дружбе. Но спектакль идет уже полтора десятка лет. Сейчас время меняется, и я не собираюсь игнорировать материальные моменты, хотя и «Песни нашего двора», и «Песни нашей коммуналки» в производстве были дешевыми. Дорогого стоит сама идея. Но здесь более подходит слово «бесценно». Да, актеры – это небожители, но один раз в месяц они всё же должны подходить к окошечку кассы. Сегодня же наши актеры получают унизительные деньги. Это оскорбительно, особенно для актера, который тратит свою душу без остатка. И физические силы тоже. Представьте репетиции «Гамбринуса», где 20 музыкальных и танцевальных номеров...
– Вы ведь занимаетесь и преподавательской работой.
– Я преподаю в Российском гуманитарном университете. Там я в течение года читал лекции только о «Вишневом саде». А в Институте русского театра я веду актерский курс.
– Марк Григорьевич, а что такое талант?
– Талант – это, наверное, дар Божий, то, что не является твоей заслугой. Это заслуга природы, хорошая сперма родителей, хорошая генетика. Я в своей жизни видел море талантливых людей, и многие из них считали себя неоцененными. Но когда человеку говорят, что он талантлив, это ровным счетом ничего не значит. Талант – это такая составляющая, которая необходима, но далеко не достаточна, чтобы быть в искусстве. Многие талантливые люди не занимаются искусством в силу различных причин. С другой стороны, Станиславский не кончал театрального вуза и в советское время без «бумажки» не получил бы актерской тарификации.
– Как-то вы сказали, что почти в каждом вашем спектакле присутствуетеврейская тема. Это действительно так?
– С удивлением обнаружил, что за редким исключением это так. Наверное, это не случайно.
– А вам приходилось непосредственно сталкиваться с антисемитизмом?
– Вот вам всего лишь один пример. Когда закрывали «Наш дом», меня вызвали в горком партии. Сопровождал меня инструктор горкома комсомола, вообще-то неплохой парень. И когда мы вышли из «большого кабинета», он сказал: «Ну ты сам, Марк, соображаешь? Могут ли руководить театром товарищи с таким подбором фамилий – Розовский, Аксельрод и Рутберг?» Я, конечно, сделал вид, что не понимаю, и спросил: «А почему?». И он ответил, что этого не может быть в принципе. На что я сказал ему: «А знаешь, Ленин писал, что не каждый подлец – антисемит, но каждый антисемит – подлец». Он встал как вкопанный и сказал, оглянувшись: «Это правда Ленин сказал? Дай, я запишу».
– У вас когда-то была мечта сделать еврейскую национальную студию. Ведь в свое время в России были такие.
– Думаю, что такая студия необходима. В России сейчас работает большое количество маленьких еврейских театриков, где молодежь играет и на иврите, и на идиш, и на русском языке. Не хочу загадывать, но вполне вероятно, что это осуществится. Возможно, при Щукинском училище. Но вы сами понимаете: для этого нужны силы и средства.
– По-моему, вы как-то сказали, что каждый еврей хочет уехать из России.
– Нет, я не так сказал. Я сказал, что каждый еврей думает: ехать или не ехать из России. По-моему, «зов» составляет основу еврейского духа. У Зингера в «Фокуснике из Люблина» эти переживания хорошо описаны и мне они довольно близки. Я лично прикован к своему делу, как раб к галере, и не могу предать близких мне людей. Во-вторых, Россия – моя родина, я внедрен и в общественную, и в духовную жизнь этой страны и сегодня не могу себя представить вне этой жизни.
– Среди ваших многочисленных дел есть одно, стоящее как бы особняком ине связанное с искусством. Я имею в виду вашу работу в Комиссии попомилованию при президенте России.
– Эта работа отнимала много сил. С одной стороны, потому что мы собирались каждую неделю и перед этим должны были ознакомиться с делами осужденных. И с другой стороны, решение судеб людей накладывает сильную моральную нагрузку. Но эта работа – святое дело, и я выполнял ее с большой ответственностью. Кроме того, я делал это в память о своем отце. Правда, в 2002 г. президент распустил Комиссию, передав ее полномочия губернаторам.
– Вы не считаете себя продуктом своего времени?
– В моей оратории «Поющий Михоэлс» такой вопрос задают ему, считая его «продуктом системы». На что Михоэлс отвечает: «Может быть, я продукт системы, но не товар». Это я могу сказать и о себе.
– В спектаклях, на юбилеях вы часто сами поете. А за столом, в компании?
– За столом я не очень-то пою, но петь люблю и сочиняю мелодии всю жизнь, хотя пою по слуху. Мы уже говорили, что есть много мюзиклов, сочиненных мною. Но я – композитор, не знающий ни одной ноты.
– Мало кто знает, что вы – «родитель» знаменитого персонажа Клуба «12 стульев» «Литературной газеты» – людоведа и душелюба писателя ЕвгенияСазонова. Тогда даже эпиграмма появилась: «Скажите, он не из масонов, Евгений Маркович Сазонов?»
– Мне такая эпиграмма приятна, потому что отчество Маркович, как говорится, соответствует действительности. А так как нас всех считают масонами, то я готов принять эту шутку в свой адрес.
– В свое время, по-моему в журнале «Юность», была напечатана вашапопулярная пародия на школьное сочинение про Бабу-Ягу, в которойпоследняя глава называлась «Бабизм-ягизм в наши дни». А как насчетбабизма-ягизма» в дни нынешние? «
– Я недавно встречался с педагогами, которые помнят эту пародию и говорят, что по сей день читают ее своим ученикам. Я наблюдаю тех, кто поступает в институты, где я преподаю. Поразительно, но культурный уровень сегодняшних абитуриентов резко упал, хотя их информационный уровень резко возрос. Раньше они читали Евтушенко, Ахмадулину, и читали хорошо. Теперь читают Пастернака, Мандельштама, но плохо. Тогда мы пропускали всё через сердце. А может быть, я неправ. Все люди разные. Но «бабизм-ягизм» продолжается.
– Вы помните свою первую зарплату в театре? На что вы ее потратили?
– В театре – нет. Но я помню первую зарплату в своей жизни. Я жил в центре Москвы, где на кортах «Динамо» проводились соревнования на первенство СССР по теннису. И я был мальчиком, подающим мячи. С 9 утра до 9 вечера. Я получал огромные деньги – 20 руб. за день
– Вы почувствовали перемену, достигнув пенсионного возраста? Пенсиюполучаете?
– Да, получаю, но я ее не замечаю. И не только потому, что она очень маленькая. Я просто не чувствую себя пенсионером.
– В какое бы время своей жизни вы хотели вернуться?
– Знаете, я не собираюсь возвращаться ни в какое время. Я жил, живу и проживу то время, которое отпущено судьбой.
– Марк Григорьевич, много лет назад вы говорили мне, что вас всю жизньпреследует один и тот же ужас: невозможность реализовать себя. Неужели исегодня вы считаете, что не реализовались до конца?
– В том-то и дело, что реализоваться до конца – тоже ужас. Ведь конец – он и есть конец. Человек, считающий, что он реализовался, заходит в тупик. Надеюсь, что мне это не грозит.