Память

Oбычно люди завещают своим детям машины, деньги, фамильные драгоценности, дачи. А мне была завещана ПАМЯТЬ. Я стала сосудом, хранилищем бесценного сокровища, о котором хочется заявить на весь мир. Каждый миг моей жизни связан с мучительно тяжелым грузом воспоминаний; я выросла с ними, я пропитана ими, я мыслю и дышу ими.

Это ОНА с детства терзала мне душу своими рассказами, слезами, проклятьями. Это ОНА в каждом предмете, в каждом произнесенном слове чувствовала и видела прошлое. Это ОНА – моя мама, пережившая Холокост в лагере уничтожения далекого украинского села Верхивка, выжила, оставив в братской могиле всех родных: мать, отца, сестру, двоих маленьких детей. Выжила благодаря своим золотым рукам, вернее руке –правой кисти у нее с рождения не было. Мастерица, рукодельница, она не боялась никакой работы и как могла спасала себя и оставшихся в живых от голодной смерти.

После освобождения мама вернулась в родной город. Каждую осень, перед Рош ха-Шана, собирались родственники погибших, нанимали грузовую машину и ехали на кейверус (посещение могил) в Верхивку. Там надевали талес, зажигали свечи, плакали и произносили Кадиш. Всё делали по закону. Одного только не могли сделать: камень или табличку какую-то оставить, чтобы люди знали и помнили, кто здесь лежит, откуда они и почему их пригнали сюда на верную гибель. Каждый год твердили, что надо поставить памятник, но как-то не получалось. Хотя были среди них и начальники, которые могли завезти и мрамор, и щебень, и дефицитный цемент, и машина бы им ничего не стоила. Только вот некогда всё было.

А потом началась эмиграция. Все были заняты заботами о выезде за границу и про Верхивку как-то забыли. Наша семья осталась одна. На свои скудные заработки мама нанимала машину, брала меня с собой, и мы тряслись шесть часов до самой верхивской околицы. Всю дорогу мама вела свой горький рассказ о другой дороге – нескончаемой дороге в смерть.

– Здесь, на этом повороте, мы упали на траву, больше не было сил идти… А здесь они бросились в реку…

– Кто «они», мама?

– Я же тебе рассказывала... Дочери Залмана... Красавицы были девочки, шейн ви голд.

– Почему они бросились?

– Румынские солдаты… А это Касауцкий лес… Здесь расстреливали евреев.

– Прекрати, мама, не надрывай себе сердце! Я не могу это больше слушать!

До самых мельчайших подробностей я знала и этот страшный путь, и дырявый сарай, где они жили и умирали, и всех, кто тогда был рядом, кто помогал и кто убивал.

Мама была великолепной рассказчицей. Начинала она обычно издалека, со всеми подробностями, украшая свое повествование меткими еврейскими словечками или характеристикой. Каждая мелочь возвращала ее к прошлому: варка мамалыги напоминала о том, что в лагере это было непозволительной роскошью; ломтик груши вызывал слезы об умирающем от голода ребенке, который уже не мог это проглотить…

Бывало, рассказывая о каком-либо эпизоде, она вдруг замолкала, задумывалась и неожиданно говорила:

– Напиши обо всём этом книгу.

– Какую книгу, мама! Как я буду описывать глаза твоих умирающих детей? Предсмертный шепот бабушки: «Детей нет – нет смысла жить»… Твой крик: «Мамочка, не оставляй меня одну на всём белом свете!» Кто выдержит такую книгу, мама?

Я не написала эту книгу. Я написала другую…

В трудное постперестроечное время мои родители вместе с внучкой и ее мужем уехали в Израиль. Для себя я решила, что Верхивку, несмотря ни на что, не оставлю. Мы с мужем продолжали ездить туда каждую осень, зажигали свечи, читали молитву. Я очень хотела поставить памятник, но денег на него у нас не было. Перед отъездом в Германию муж заказал железную табличку, приварил к ней штырь. Я попросила учителя рисования нашей школы – он оформил табличку и сделал надпись. Эту табличку мы отвезли в Верхивку и установили на месте предполагаемого захоронения.

Через пять лет мы приехали на Украину и заказали памятник. Старенький еврей из Каменец-Подольского написал на нем на иврите: «Лэзохэр карванотха нацис» (памятник жертвам нацизма). Эти слова вместе со звездочкой были высечены в начале, а дальше следовал текст: «Бабушке моей Молке, сестре, брату, тете, всем единчанам, лежащим в этой горькой земле, – жертвам Холокоста. 1941–1945 гг.».

Надо сказать, что люди помогали нам как могли, без рисовки, от души – ни в чём отказа нам не было. И водитель Толя, который постоянно был с нами, и мастера, и сельчане – удивительные глаза были у этих людей. Всё шло как по маслу. Но главное чудо свершилось потом. В то лето повсеместно шли дожди. Готовый камень лежал в багажнике Толиной старенькой «Волги». Мы неслись по мокрому асфальту, преодолевая порывы ветра и потоки дождя. Я с ужасом думала о том, как мы будем устанавливать памятник. «Бедные, – горевала я, – не было вам счастья при жизни, нет и после смерти. Как в такой мокрой земле в чистом поле памятник установить?..» Толя успокаивал меня: «Ничего, что-то придумаем».

Мы приближались к Верхивке. А дождь всё лил и лил. И вдруг у самого края села дождь перестал. Здесь его вовсе и не было. Мы заехали на поле, и мужчины принялись за работу: выкопали яму, засыпали щебенкой, аккуратно обложили дощечками, залили раствором. Темные тучи висели совсем низко. Я просила их повременить, и они слушались меня. Наконец осталось только поднять камень и насадить его на штырь. И в то самое мгновение, когда камень подняли, тучи расступились, и на чистом ясном небе засияло солнце. Оно будто любовалось делом рук наших: золотые буквы на белом мраморе сияли в лучах его и вся природа застыла в почтительном и торжественном молчании. Мы замерли от изумления. Но терять время было нельзя. Когда работу закончили, небо снова насупилось и первые капли упали на землю. Мы быстро собрались, выехали на твердый грунт и пустились в обратный путь. На сердце было легко: отныне на краю небольшого украинского села Верхивка, в поле, среди пышной, но уже тускнеющей зелени стоит белый мраморный памятник, на котором отчетливо читаются высеченные умелым мастером слова: «Бабушке моей Молке…»

Эмилия ЗИХМАН