Булатные строки века
К десятилетию со
дня смерти Окуджавы
Годы идут не дневными шагами, а десятилетиями». Эти слова А. М. Ремизова по поводу десяти лет, прошедших со дня смерти Блока, можно отнести к десятилетию со дня смерти Окуджавы. В самом деле, за это время прошла эпоха. А если заглянуть дальше, в конец 50-х, в памятные людям старшего поколения времена, когда в негромком, с подкупающей хрипотцой голосе неведомого певца, плывущем с доверительно передаваемых друг другу магнитофонных лент, возникало ощущение свободы… Люди набивались в клетушки коммуналок, чтобы припасть ухом к динамику, из которого текли еле различимые слова многократно перезаписанных на магнитофоне песенок. Поражали нескладные, незамысловато простецкие слова, которые почему-то западали в душу: «Зачем, вы Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чем не виноват? Она сама его морочила, а он ни в чем не виноват». «Девочка плачет: шарик улетел. Ее утешают, а шарик летит». «Из конца в конец апреля путь держу я. Стали звезды и круглее, и добрее… Мама, мама, это я дежурю, я – дежурный по апрелю».
Эти тихие, неброские азы Окуджавы казались вздохами облегчения, они подкупали неподдельной искренностью, теплом доброты и доверительности. В них было что-то грустное и одновременно обнадеживающее. Слова поэта рождались, как однажды обмолвился А. Кушнер, в счастливой ритмической рубахе. Я думаю проще: они рождались в сердце.
Путеводитель по достопримечательностям поэзии Окуджавы поразительным образом откликается на любую букву алфавита, начинаясь, как и положено, с буквы «А» – Арбат: «Я дворянин арбатского двора, своим двором введенный во дворянство».
Чтобы понять, какое место в жизни поэта занимал Арбат, обратимся к его биографии. Он родился 9 мая 1924 г. в Москве, ребенком переехал с родителями, партийными работниками, в Нижний Тагил, куда отца назначили первым секретарем городского комитета партии, а мать – секретарем райкома. В 1937-м, после того как отца расстреляли, а мать отправили в Карагандинский лагерь, Булат с братом попадает в Москву, к бабушке, на Арбат. Однако в 1940-м он уезжает к родственникам в Тбилиси, откуда в 42-м, после окончания девятого класса, уходит добровольцем в армию. С 1943-го – фронт, ранение под Моздоком. После войны Окуджава поступает на филологический факультет Тбилисского университета. По окончании вуза работает школьным учителем в калужской деревне, потом – в районном, областном центре. Здесь на страницах местных газет появляются его стихи. И лишь в 1956 г., после реабилитации родителей и выхода в Калуге первого сборника стихов, он наконец возвращается в Москву. Так что по-житейски с Арбатом Окуджаву связывают только четыре отроческих года. Он для него скорее некий манящий, символический образ.
Ты течешь, как
река. Странное название!
И прозрачен
асфальт, как в реке вода.
Ах, Арбат, мой
Арбат, ты –
мое призвание.
Ты – и радость моя,
и моя беда.
Окуджава становится архитектором мифа, в котором воздвигает ностальгическую стену арбатской защиты своей поэтической судьбы: «Вы начали прогулку с арбатского двора, к нему-то всё, как видно, и вернется». Цикл московских песен вместе с его арбатским ядром был порожден совершенно определенной атмосферой 60-х гг. в их первой, «розовой» фазе «оттепели» – от ХХ съезда до падения Хрущева. К этим годам относятся три первых книги стихов Окуджавы: «Лирика» (1956), «Острова» (1959), «Веселый барабанщик» (1964), где сосредоточено большинство «арбатских» песен. Связь их с этим временем, с его людьми и его атмосферой поэт сознавал отчетливо: «Эти люди как раз первыми восприняли мои песни, и они как раз первыми их разнесли. Я не успевал что-нибудь спеть, как уже через два дня слышал это в разных местах. Это стало потребностью времени, связанной с какой-то пустотой, – вот какая штука… В общем, это очень интересное время».
Одновременно то был опыт сублимации пережитого в 30-е гг., его кажущееся очищение. Окуджава и его слушатели прекрасно понимали мифологическую природу образа Арбата. Реальность была далека от поэтических рефлексий, более того, в свой двор поэт, «вернувшись в Москву, ни разу не заходил», то есть не заходил с 1940 г. Так что «тот двор с человечьей душой, где каждый вечер всё играла радиола», виделся поэту лишь в дымке детских воспоминаний.
В позднейшие годы он вносил весьма существенные коррективы в им же созданный образ. Но, несмотря на очевидность вымысла, Арбат сохранял привлекательность и, чем дальше уходил от реальности, тем упрямее окутывался в элегические тона. Четверть века спустя тема Арбата приобретает горчинку утраты:
Когда кирка,
бульдозер и топор
Сподобятся к
Арбату подобраться
И правнуки
забудут слово «двор» –
Согрей нас всех и
собери, арбатство.
И в качестве заключительного аккорда из груди поэта вырывается с отчаянием сиротства:
Я выселен с
Арбата, арбатский эмигрант.
В Безбожном
переулке хиреет
мой талант.
Я выдворен,
затерян среди чужих судеб,
И горек мне мой
сладкий,
мой эмигрантский
хлеб.
Арбат – лишь отражение души, ее очищенный и подбеленный оттиск.
«Б» – братство, благородство и, если позволите, богемность.
Когда мне невмочь
пересилить беду,
Когда подступает
отчаянье,
Я в синий
троллейбус сажусь на ходу,
В последний, в
случайный.
Какие пронзительные ноты спасительной взаимовыручки охваченных тоской безысходности людей, вырвавшихся из тупика одиночества в молчаливую каюту с блуждающим в ночи огоньком:
Полночный
троллейбус, по улице мчит,
Верша по
бульварам круженье,
Чтоб всех
подобрать потерпевших в ночи
Крушенье,
крушенье.
А разве можно не проникнуться заповедью Булата – не допустить бреши в цепочке – и не последовать его призыву, пусть чуточку патетическому: «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке».
«В» – война. В начале 60-х вышел знаменитый альманах «Тарусские страницы», в нем была опубликована повесть Окуджавы «Будь здоров, школяр!». И неподдельный мальчишеский вопль:
А пули звенят
возле меня.
Летят, летят –
крови моей хотят…
Жить хочется!
Когда же это
кончится?..
Окуджава с войной накоротке:
Ах, война, что ж ты сделала подлая:
Стали тихими наши
дворы,
Наши мальчики
головы подняли,
Повзрослели они
до поры…
Он до конца сохранил верность однополчанам, всем однополчанам Великой войны:
Где встречались
мы потом?
Где нам выпала
прописка?
Где сходились
наши души,
Воротясь с
передовой?
На поверхности ль
земли?
Под пятой ли
обелиска?
В гастрономе ли
арбатском?
В черной туче ль
грозовой?
«Г» – Грузия, которую поэт не уставал открывать для себя всю жизнь. И скажите на милость, кого не согревала «Грузинская песня», кому не перехватывало горло от ее ненарочитых слов:
Виноградную
косточку
в теплую землю
зарою,
И лозу поцелую, и
спелые гроздья сорву,
И друзей созову,
на любовь свое сердце
настрою…
А иначе зачем на
земле этой вечной живу?
«Д» – дружба, это бесконечный групповой портрет с поэтом. Кто-то подсчитал, что число посвящений в стихах переваливает у Окуджавы за 80. Достаточно назвать имена Б. Ахмадулиной, Ю. Кима, Н. Коржавина, И. Бродского, В. Некрасова, И. Лиснянской, З. Гердта, Е. Рейна, Д. Самойлова, Ю. Левитанского, А. Тарковского, К. Паустовского, Ю. Домбровского… Сколько нежной, щедрой доверительности в этих посвящениях. Взять хотя бы божественную субботу в компании с З. Гердтом:
Как сладко мы
курили!
Как будто в
первый раз
На этом свете
жили,
И он сиял для
нас.
Друзья не оставались в долгу, приведу лишь одну строфу Б. Ахмадулиной:
Зря боялась – а
вдруг он дороги не сыщет?
Говорила: когда
тебя вижу, Булат,
Два зрачка от
чрезмерности
зренья болят,
Беспорядок любви
в моем разуме свищет.
Окуджава, при всей своей бесконечной интимности и скромности, всю жизнь писал о «мы», о «вы», о тесном человеческом содружестве единомышленников и единочувствующих. В этом единении сплетались разные нити, вплоть до верности социалистической утопии и стране, ее осуществлявшей, подчас вопреки самой утопии, на его глазах превратившей в руины жизнь самой страны. Он возвращает на круги своя старые боли и думы с соответствующей горькой и весьма жесткой оценкой себя, друзей и времени:
Не зря кровавые
отметины видны
на них на всех.
Они хлебнули этих
бед не понаслышке.
Им всё маячило –
от высылки до вышки.
В душе Окуджавы росло смятение, связанное с изменяющимся общественным климатом, больше не соответствующим атмосфере и реальности шестидесятничества. Его творчество, согретое взволнованным, благородным вниманием к подробностям жизни, к тонким вещам природы, рождало по-настоящему проникновенные образы, каждому в его рост, без запрокидывания головы и наморщивания лба. И люди, покоренные яркой чистотой его строф, тут же расхватывали их на цитаты. Большой поэт выкладывает свой стихотворный орнамент слов в только ему присущую звуковую дорожку. Окуджава создал сродни былинному песенный речитатив, прямиком подкатывающий комом к горлу.
Но реальность и люди головокружительно менялись. Эти изменения необратимо превращали его песни в прекрасные абстракции, где метафора – не словесный оборот, а смысловой поворот всего текста в мифологическую область бытия. Оставалось спасаться иронией, прежде всего, по отношению к себе. В стихотворении 1985 г. «Век двадцатый явился спасателем…», посвященном Союзу писателей СССР, он описал поведение его членов:
И забывши всё мелкое, личное,
Каждый мог,
отпихнувши врага,
Выбить место себе
поприличнее
И урвать от того
пирога…
Я не знаю, на что
и рассчитываю,
Но с большим
удивленьем гляжу,
Как и сам от той
корки отщипываю
И с надеждой туда
прихожу…
Безусловно, такой реализм применительно к себе нелегко давался автору. Ольга Владимировна Окуджава, вдова поэта, отвечая в ходе одной из мемориальных конференций на вопрос о том, отчего, в сущности, умер Булат Шалвович, сказала кратко: «От одиночества». «Кабы ведать о том, кабы знать, – вторит ей поэт, – чем дышать, на кого опереться!..» Общение его из года в год сжималось. Вот несколько свидетельств тому: «Большую часть времени Булат был закрытым. Для всех… Его естественность, простота, неприятие фальши, приверженность к одиночеству… Булат Окуджава – своего рода независимое государство, островное – учитывая и независимость, и неотрывное от нее одиночество… В особо возвышенные моменты – жгучий, из-под густых бровей, взгляд. Легкая улыбка, спрятанная в усы. Но опять же без слов». Если же слова, то беспощадные: «А нынче уже не до истины, а только презренье к себе».
Время неумолимо: «Чем дольше живем мы, тем годы короче». Один за другим уходили друзья – только лица оставались и знакомые глаза. Неладно было со здоровьем, навалились сердечные боли, крепился. После успешной операции стал чувствовать себя лучше, возобновил поездки: побывал в США, в Израиле, шутил, что перестал носить очки, но ощущение, что «заждалась у дороги карета, и лакей на припеке храпит», уже не оставляло его. И вот он во Франции…
Нам придется оставить затею с алфавитом, лишь мельком пробежав по самым ярким связкам букв. «Ж» – «Женщина, ваше величество». «К» – «Кровь красна, ярка и страстна», «кровь» рифмуется с «любовь». Кавалергарды, которым «не раздобыть надежной славы, покуда кровь не пролилась». «Л» – «Любовь такая штука: в ней так легко пропасть». «Когда бы любовь и надежду связать воедино… Какие бы нас миновали напрасные муки». «М» – музыка. «Целый век играет музыка…» «И музыки стремительное тело плывет, кричит неведомо кому…» «Н» – надежда. «Надежды маленький оркестрик под управлением любви…»
Обратимся же, наконец, к последней букве алфавита жизни: «С» – смерть. Поэт со времен военной юности привык, по слову Гераклита, «смертью жить и жизнью умирать». Он никогда не уклонялся от диалога со смертью: «Как прекрасно – упасть, и погибнуть в бою, и воскреснуть, поднявшись с земли!» В Париже ничто не предвещало трагедии, и вдруг… Окуджаву унесла стихия разрывающихся сердец, сродни смертельному удару пули в бою.