Гость «EГ» – мэтр российского кинематографа Эльдар Рязанов

Этой осенью исполняется 80 лет Эльдару Александровичу Рязанову. В таком возрасте мало кто из кинорежиссеров продолжает ставить фильмы. Но только не Рязанов. Совсем недавно мы увидели его последнюю работу «Андерсен. Жизнь без любви». А еще мастер переоборудовал старый московский кинотеатр на Ленинском проспекте в киноклуб и дал ему свое имя. Имя это обязывает, и потому здесь будут показывать только хорошие картины, противостоящие потоку серости, захлестывающей современный экран.

– Эльдар Александрович, вы по преимуществу комедиограф. Почему муза Талия, как никакая другая и в кино, и в прозе, и в кинодраматургии, и в театральной драматургии, по сию пору владеет вашим воображением?

– Насчет музы Талии сказано красиво… У меня-то у самого с талией неважно. (Смеется.) Ну, вы знаете, я не считаю себя чистым приверженцем комедии. Стараюсь, чтобы то, что делаю, было не только смешно, но и грустно, и печально, и серьезно. А wесть у меня и картины, которые кончаются трагично, скажем, «О бедном гусаре замолвите слово» или «Жестокий романс». Да и в «Берегись автомобиля» звучат достаточно горькие ноты. Я убежден: в наше время всё перемешалось, и жанры – в первую очередь.

Поначалу меня насильно загнал в комедийный жанр Иван Александрович Пырьев, патриот комедии. Под его нажимом, буквально из-под палки я снял «Карнавальную ночь». Она имела, к моему изумлению, успех. И тот же Пырьев сказал мне: «Ты пойми, драмы – у нас их сотни – это все умеют. Не будь дураком, Рязанов, делай, делай, что получается и что доступно немногим». Сейчас подобный подход, возможно, кому-то покажется циничным, но разговор такой тогда состоялся. Пырьев был сильный, волевой человек, известный кинорежиссер и директор «Мосфильма». Я же – молодой, начинающий. Сперва поддавался, уступал, потом втянулся.

– С ранних ваших шагов в искусстве вас признали нарушителем канонов. Это был сознательный бунт?

– Мне казалось, что смешение жанров выигрышнее – один обогащает другой. И если в русле замысла органично сплавлено разное, например юмор и грусть, получается как в жизни, то есть получается правда.

Скажем, в «Берегись автомобиля» есть элементы детектива. Но там и драма, и сатира, и смешные эпизоды. Зато «Гусарская баллада» – в чистом виде героическая комедия. В «Иронии судьбы» пьяный Ипполит встает в шубе под душ. Кому-то кажется, что это как бы из другой картины. Для меня же – здесь всё на месте.

– В биографии режиссера Эльдара Рязанова немало навязанного привходящими обстоятельствами: не приняли в мореходное училище – попал во ВГИК, не по собственной воле снял комедию, да и соавторство с Эмилем Брагинским возникло по настоянию редактуры. Выстраивается ряд случайностей, определивших линию жизни…

– Цепь случайностей налицо. Но случайность – это же неосознанная закономерность. Так, кажется, нас учили? Не стал бы кинорежиссером, тогда, скорее всего, ушел бы в театр, играл бы где-нибудь на провинциальной сцене. Либо подался бы в литературу. Любовь к чтению, тяга к искусству всегда были во мне сильны. А вот до адмирала не суждено, видно, было дослужиться… (Смеется.)

– Как-то вы сказали о своей творческой эволюции: от цветного – к черно-белому, от карнавала – к реальности, от чистого веселья – к смешному и грустному. Интересно, чем обусловлено именно такое развитие?

– Человек меняется, переливается из одного состояния в другое – вариантов не счесть. А когда застывает художник, наступает творческая смерть. Очень важно в искусстве всегда чувствовать себя учеником.

– Каждая новая картина – как первая?..

– Анализ опыта, который накапливается стихийно, дает коррекцию поискам.

– Сарказм у вас проявляется, пожалуй, только в «Гараже», в некоторых эпизодах «Вокзала для двоих», «Небес обетованных» и «Старых кляч». Похоже, Рязанову органически чужда злость, необходимая в сатире, и потому в ваших фильмах разлита атмосфера доброжелательства и любви к людям.

– Сатира, по-моему, тоже невозможна без любви. Какой бы разящей сатира ни была, автор ее хочет сделать жизнь лучше. «Карнавальная ночь», к примеру, целиком сатирическая картина. И Огурцов в исполнении Ильинского – сатирическая роль. Папановский Сокол-Кружкин из «Берегись автомобиля» – тоже. А разве образ, который создал Олег Басилашвили в фильме «О бедном гусаре…», лишен обличения и ярости?.. Да и злости у меня хватает – злости на плохое.

– Но прежде всего вы нацелены на выявление в этой жизни смешного?

– Я не бьюсь над тем, чтоб обязательно было смешно. Важнее истинность ситуации. Если она окажется еще и уморительной – прекрасно. Нет – ну, значит, нет. Зато фальши не будет. Стараюсь писать весело, а снимать правдиво.

– Вы неоднократно утверждали, что очень любите трагикомедию. Это от вашего мироощущения или от интереса к соединению смешного и печального?

– И от первого, и от второго. По Чехову, «краткость – сестра таланта».

– А насколько исповедальны ваши картины, насколько каждая выражает какой-то кусок вашей собственной жизни, вашего ее понимания, вашей философии бытия?

– Не могу ответить – не знаю. Надо начать копаться в себе и думать. Что такое исповедальное кино? Слово «исповедь» предполагает чистосердечный рассказ о себе лично и, конечно, не на людях. Значит, ждать этого от кинематографа – искусства коллективного и массового – можно лишь с известными допущениями. Конечно, в кино существует примат режиссера, он лидер, он ведет за собой всю съемочную группу. Я почему стал писать стихи и прозу? Очевидно, почувствовал некую недостаточность исповедальности в кинематографе. Возникла необходимость выразить то, что именно мне, и только мне присуще. Возможно ли такое в кино? Я могу определенный эпизод наполнить чем-то из своих представлений и переживаний. Это исповедально? Конечно. Потому как снимаю фильмы о том, что меня волнует, что люблю или ненавижу. Мои гражданские, эстетические, моральные принципы во многом определяют облик каждой картины, снятой мною. Естественно, один сюжет тебе близок, про другой так не скажешь. Вот «Берегись автомобиля»... Личного опыта кражи машин у меня не было (Смеется.), но эта лента – неподдельная исповедь! Там в центре – Деточкин, человек, вызывающий мое восхищение. Из его коллизии можно было сделать вестерн, автомобильный вестерн с погонями и трюками, а не социальную комедию. Потребность сказать о наболевшем в нашей жизни заставила предпочесть иное решение. Или «О бедном гусаре…». Я считаю этот фильм исповедальным, хотя действие происходит в эпоху Николая I. Почему? Честь, совесть, противостояние неправде и пошлости – мои проблемы… Кино – исповедь, когда сработано со страстью, искренне, а не рассудочно, с холодной душой.

– Кого вы считаете своими учителями?

– Во ВГИКе я попал в мастерскую Григория Михайловича Козинцева. Он открывал для меня профессию. Сергей Михайлович Эйзенштейн читал нам курс теории кинорежиссуры. А дальше – практика на студии, Иван Александрович Пырьев, о котором я уже говорил. Значит, три учителя. И еще итальянский неореализм. Он оказал невероятно сильное влияние. Из наших мне нравились картины Якова Александровича Протазанова.

– Потому-то вы сняли свою версию «Бесприданницы»? Это что, некое соревнование с классиком?..

– Нисколько. В 1982 г. всесильный кинокомитет отверг четыре моих предложения: «Мастера и Маргариту» Булгакова, «Дорогую Елену Сергеевну» Разумовской, «Дракона» Шварца и «Самоубийцу» Эрдмана. Тогда я стал думать, что же дальше? И тут вспомнил про «Бесприданницу». То был шаг в сторону, своеобразный зигзаг, но картину эту я очень люблю. Пришлось пойти вроде бы на идеологический компромисс, однако было интересно попробовать себя в новом жанре на замечательной драматургии. Работал с большим увлечением.

– Великий комедиант Игорь Владимирович Ильинский как-то высказался в том смысле, что, стремясь к новизне в выборе актеров, построении отдельных мизансцен, а то и всего фильма, Рязанов часто выбирает неожиданные решения, дабы избежать банальности, предпочитает ходы от противного, рискуя конечным результатом…

– Риска не боюсь – без него нет режиссуры.

– Прежде вы публиковали прозу, пьесы для театра, написанные вдвоем с Брагинским. Теперь – свои стихи. Стихи с вами смолоду и до сих пор?

– Был большой перерыв. Снова пошли в 50 лет. Это как наваждение, процесс необъяснимый – ничего не могу с собой поделать. «Стихи не пишутся – случаются», – признался один поэт. Да, видимо, это выплеск из глубины души…

– Какое было ощущение, когда после издания стихотворений и песен вы снова оказались дебютантом?

– Прекрасно опять почувствовать себя молодым, незащищенным, бесправным.

– Вам нравится быть бесправным?

– Художник – существо мнительное, ранимое. Он очень тяжело переживает любой неуспех. Многие в нашем искусстве страдают синдромом недооцененности. И каждому чудится, что создание его замечательно...

– До какой-то поры вы сотрудничали с Эмилем Брагинским. Потом удачливый тандем распался. Почему?..

– С Брагинским дуэт распался, потому что двум разным людям очень долго жить в унисон невозможно. И так мы проработали вместе больше четверти века. Сейчас редкий брак столько длится (Смеется.)! То, что продолжало нравиться Эмилю, разонравилось мне. И наоборот. Ни ссор, ни скандалов не было. Союз распался мирно.

– В «Небесах обетованных» рядом с вами молодая сценаристка Генриетта Альтман. И началось новое кино Рязанова. В нем больше открытой публицистики, и вдруг появились элементы, условно говоря, фантастического реализма.

– Когда задумывались «Небеса обетованные, это должна была быть картина о маленькой группе обездоленных людей. Но случилось так, что стремительное обнищание настигло многих. Москва стала превращаться в свалку. К моменту завершения съемок выяснилось, что это фильм о нашем народе, не только столичном – всей страны. Сам того не желая, я, увы, невольно угадал будущее. Или вернее: жизнь, к сожалению, догнала, а может, и обогнала наш замысел. Он возник из сочувствия людям, которые не склонились перед системой. Разные, шершавые – пусть даже кто-то из них жулик, воришка, но они мне симпатичны. Одни – сознательно, как выбитый из колеи герой Валентина Гафта, отставной полковник, другие – стихийно образовали островок независимости в тоталитарном государстве. И когда сила их сопротивления системе чудесным образом вздымает к облакам и уносит прочь старый локомотив, на котором спасаются мои персонажи, это сказка от безысходности.

– Картина «Предсказание» родилась из вашей же одноименной повести без чьего-либо соучастия в написании сценария. Что, соавторство стало для вас менее привлекательно?

– Это глубоко личное произведение. Как начинается «Предсказание»? Горюнов возвращается в Москву из Питера. На вокзале, как нечто заурядное, – наряд автоматчиков. Сейчас-то они везде, а тогда… Откуда взялся этот образ? Я помнил Иерусалим: Старый город и сидящих на крепостной стене израильских солдат со знаменитыми «узи». И колонны бронетехники. Мы увидели такие в августе 91-го и октябре 93-го… Нет, ничего я не стремился угадать, напророчить. Для меня «Предсказание» – это «Ирония судьбы» периода, когда оно снималось, love story в смутное время. Преступность, опасность переворота или гражданской войны, постоянная тревога. Всё зыбко, неустойчиво. Какие-то киллеры. И никого не могут поймать. Оттого действие как бы погружено в туман… Может, тут совпадение с собственными ощущениями и переживаниями. Их ни у кого не позаимствуешь. Но уже в «Старых клячах» у меня появились сразу два соавтора – Владимир Моисеенко и Юрий Федоров.

– Об этом фильме много спорили кинокритики. Рязанов, мол, смешивает всё мыслимое и немыслимое: лубок и патетику, плакат и лирику, высокое прозрение и откровенный театр, разящую сатиру и наивность сказки. Вас, Эльдар Александрович, даже укоряли в эксплуатации ностальгии определенной части зрительской аудитории по безвозвратным советским временам.

– Жанр «Старых кляч» соотносится с жанром самой жизни конца 90-х, то есть того периода, когда картина вышла на экраны. Расхристанность, фарсовость и мерзость тогдашнего бытия, которые, к сожалению, неизбывны до сих пор, – всё это есть в ленте. Помните одиозный заголовок правдинской статьи «Сумбур вместо музыки»? Теперь, перефразируя его, можно говорить о сумбуре наших душ… Да, фильм снят в разнузданной манере. И делался он с чувством, с которым я живу в моей стране. Грустно, но трагедии нет. Получилась самая уязвимая, самая неожиданная, самая свободная и самая исповедальная, личностная моя картина.

– Сущая правда! Недаром на одной из пресс-конференций вы с горьким юмором произнесли: «Я тоже ведь старая кляча…»

– И это вам известно? Опасный вы человек!..

– Эльдар Александрович, расскажите, пожалуйста, историю «Тихих омутов» – по последнему из написанных вами вместе с Эмилем Брагинским сценариев.

– «Тихие омуты» я начал снимать в 72 года, намереваясь посвятить фильм недавно умершему Эмилю. Группа была в экспедиции – и вдруг кончилось финансирование. Пойти с протянутой рукой? Такое не по мне. Работа остановилась. И возобновить ее удалось только потому, что «Старые клячи» имели и коммерческий успех – появились деньги. Сценарий, который мы с Брагинским успели опубликовать в виде книги, превратив его в повесть, дождался своего часа. Привходящие обстоятельства повлияли так, что лирическая комедия стала в итоге лирической трагикомедией.

– Я вычитал, не помню уж у кого, мнение, будто «Тихие омуты» – это старательно завуалированный антиримейк «Вишневого сада».

– Даже так?.. Наверно, потому мы и получили за них главный приз – «Золотую лозу» – в Анапе, на Открытом российском фестивале кино стран СНГ и Балтии, более известном как «Киношок»… А вы смотрели моего «Андерсена»?

– Смотрел по российскому телевидению.

– Я последние два года жил ради этого фильма. Датский сказочник – кипяток со льдом и перец с вареньем. Всё в нем намешано. У него мать – алкоголичка, сестра – проститутка, дед – сумасшедший, а он гений. Да, он отрекся от сестры и не приехал на похороны матери, но он не преступник. Пусть каждый в своей биографии поищет, не предавал ли он мать, не отказывался ли от родственников, нет ли у него каких тараканов в голове...

– Но почему – «Андерсен. Жизнь без любви»?.. В судьбе великого сказочника не было женской любви, а в любви почитателей его творчества он просто купался, несмотря на происки завистников и части критики.

– Наш с Ираклием Квирикадзе сценарий назывался по-другому: «Андерсен. Фантазии на тему». Замысел фильма возник очень давно – еще при Брагинском. Но поскольку в нем не обойтись было без еврейской линии, в советские времена, когда процветал государственный антисемитизм, об этом и мечтать не приходилось. Дело в том, что, попав в Копенгаген четырнадцатилетним подростком, Ханс Кристиан стал свидетелем еврейского погрома. Впечатление оказалось таким сильным, что он обратился в юдофила, защитника потомков Иакова, и те отвечали ему встречной приязнью. Известно, что Андерсен, всегда страдавший от одиночества, в последние пятнадцать лет нашел приют в богатой еврейской семье Мельхиоров. Они были его ближайшими друзьями. В их доме ему отвели уютную комнату. Здесь его не просто уважали и ценили как писателя, здесь к нему относились, как к родному человеку.

В начале картины наш герой – от рождения отмеченный Богом мальчик. Обаятельный Ваня Харатьян, сын известного актера Дмитрия Харатьяна, изображающий Андерсена в детстве, беседует со Всевышним. Мы точно материализуем воображение мечтательного ребенка. А в финале Бог снова является Хансу Кристиану в облике Вячеслава Тихонова с нимбом вокруг головы и произносит: «Ты дурак, Андерсен, прошел мимо женщины. Тут, как мужик, я тебя не одобряю!» Вот вам и оправдание ключика.

– Ближе к концу вы смело перебрасываете действие в захваченную нацистами Данию…

– Нам казалось необходимым и очень важным перенести персонажей картины именно в это время. Август 1943-го. Оккупационные власти издают приказ – все евреи должны носить на одежде отличительный желтый знак в форме звезды царя Давида. Король Кристиан Х просит королеву нашить ему на мундир такую звезду, садится верхом на коня и медленной рысью проезжает по столице. Уже к вечеру все датчане последовали примеру монарха. Евреев стало невозможно выявить среди скандинавов. А ночью датские рыбаки вывезли на промысловых лодках 7200 еврейских сограждан в соседнюю нейтральную Швецию. Беспрецедентный эпизод в истории Второй мировой войны, и я уверен: тут не обошлось без влияния нашего героя на соотечественников. В иерусалимском музее «Яд ва-Шем» я узнал впечатляющий факт: Холокост уничтожил шесть миллионов, Дания потеряла тридцать еврейских жизней.

– Эльдар Александрович, помнится, когда мы встречались в предыдущий раз, вы говорили, что планируете сделать еще пару-тройку картин, называли «Андерсена» своим двадцать пятым и последним фильмом. Программа выполнена с лихвой. Вы же принимаетесь за «Карнавальную ночь – 2»…

– Когда близилось 50-летие выхода на экран моей первой игровой ленты, которой, для вас это не секрет (Смеется.), была та самая судьбоносная «Карнавальная ночь», как сейчас любит пафосно писать ваш брат журналист, один из воротил российского телевидения – а именно Константин Эрнст – предложил шумно отпраздновать эту дату в эфире, обещал даже построить специальный павильон для съемок. На подготовку оставалось три месяца – Новый год не отодвинешь… Мне идея показалась заманчивой, хотя и трудноисполнимой. Вдвоем с молодым Сергеем Плотовым мы за девять дней набросали сценарий. И понеслась душа в рай!.. Согласитесь, упустить счастливый случай было бы непростительно. Мы успели. И, кажется, никому из кинорежиссеров не удавалось снять римейк собственного фильма через полвека. Поэтому я доволен.

– Дорогой Эльдар Александрович, поздравляю вас с юбилеем! Здоровья вам и…– …работы.

Пока я при деле, я живу.

Беседовал

Павел СИРКЕС