Два сценария
Проблемы великих империй требуют человека целиком, отнимая индивидуальную совесть
По странному
совпадению, книга Александра Солженицына «Двести лет вместе» вышла в Москве
почти одновременно с открытием Еврейского музея в Берлине, о котором писали в
печати, что он отражает «две тысячи лет еврейской жизни в Германии» и который
неожиданно оказался самым посещаемым
музеем в городе. Я не уверен, что до конца понимаю смысл этого повышенного
интереса с немецкой стороны. Возможно, для молодого поколения немцев евреи
превратились в экзотический объект, который, по уже неясным для них причинам,
так странно повлиял на их собственный образ в глазах других народов. В музее
представлены факты и сценки из жизни евреев в Германии III,VIII, XIII, XVIII
вв.
До ХХ века мы с женой не добрались не потому, что не хватило времени. Во всех этих веках история еврейского поселения начиналась и кончалась одинаково.
Немецкие государи и епископы регулярно приглашали и поощряли евреев, как только им приходило в голову увеличить свой доход за счет торговли или какого-нибудь нового предприятия. Спустя два-три поколения, под давлением народного гнева, они их изгоняли, ограбив и перебив какую-то часть на месте. Причины недовольства населения были не всегда основательны, но всегда непреоборимы. Скажем, в эпидемии чумы евреи, может быть, и не были виноваты, но что-то же делать было надо… В другом случае герцог, не знающий, как подойти к освоению соляного месторождения (или серебряных рудников), приглашает знающих евреев. Они налаживают ему солеварное дело (или чеканку монеты), герцог сгоняет туда своих крепостных, и у него появляются деньги. Евреи, конечно, богатеют, герцог тоже. Он нанимает на эти деньги больше солдат, и они сгоняют туда еще и еще крестьян. Крестьянам это не нравится. Через некоторое время чаша терпения народа переполняется, и он, вместо того чтобы обратить внимание на своего герцога, который остается вне поля зрения, сосредоточивается на евреях, которые у всех на виду. Герцог, выбирая из двух зол меньшее, со вздохом предпочитает отыграться на них же. Солеваренное производство, однажды начатое евреями, остается в наследство грядущим немецким поколениям, а евреи (кто остался жив после сопровождающих драматических событий) отправляются искать по свету новую точку приложения сил.
При сравнении с книгой Солженицына мы видим, что сценарий германо-еврейских отношений всегда отличался от русско-еврейского варианта. Во-первых, евреев в Россию никто не приглашал – они были коренным населением Польши, ко времени прихода русских прожившим там уже 300 лет. Российское правительство, захватив Польшу, так или иначе вынуждено было с этим считаться. Во-вторых, в России, по-видимому, никто (кроме Екатерины II, чье немецкое происхождение подсказывало ей обрисованную выше схему отношений) не возлагал на евреев каких бы то ни было экономических надежд. Как сказала при случае кроткая Елизавета Петровна, «от врагов Христовых не надобно интересной выгоды». В течение почти ста лет все российские правительства старались всячески ограничить, если не полностью приостановить, экономическую инициативу евреев, и в этом были солидарны с большинством населения Империи.
Не нужно припутывать к этому антисемитизм. Был ли он, или его не было, а российская имперская политика оставалась прежде всего политикой самосохранения. Феодально-бюрократический характер внутреннего устройства России законно противился чрезмерной коммерческой активности выходцев из Польши, свободно оперировавших рыночными категориями.
Вероятно, нежданный (и судьбоносный для нас всех) взрыв тяги к светскому образованию, который позже обнаружился среди евреев в годы правления Александра II, как раз и произошел оттого, что еврейской рыночной стихии в предшествовавшие годы был поставлен почти непреодолимый барьер. Светское же образование стало тем единственным путем, который мог дать множеству грамотных евреев почтенное занятие, которое поставило бы их в положение конкурентоспособности с остальным населением.
Вообще, российское государство до самого конца ХIХ века в евреях не нуждалось еще и потому, что для выполнения тех технических функций, на которые германские государи столетиями раньше приглашали евреев, оно щедро набирало продвинутых европейских, нередко германских специалистов. И русский народ согласно отвечал на это утробной ненавистью к немцам. («Он в землю немца Фогеля, живого, закопал» (Н. Некрасов).)
Со второй половины ХIХ века Россия осторожно модернизуется и все глубже вовлекается в европейскую рыночную систему. И только тут опять начинает разыгрываться германо-еврейский сценарий: российское феодальное государство заигрывает с еврейским капиталом, а российские феодальные отношения позволяют ему расплачиваться только подневольным трудом своих безгласных подданных:
«Прямо
дороженька, насыпи узкие,
Холмики, речки,
мосты.
А по краям-то всё
косточки русские.
Сколько их,
Ванечка, знаешь ли ты?»
Ванечка, конечно, не знает, но Некрасов-то знает, что без этих косточек не было бы у него железной дороги, потому что именно так, на костях, а не иначе, построены российские города, российские железные дороги и российские атомные электростанции. Так, по крайней мере, начиная с Петра I, движется в России прогресс. И призванные строить железные дороги богатые евреи, с которыми Некрасов в клубе регулярно играл в карты, были тут не более чем инструментом в руках правительства, проводившего модернизацию страны и государства.
Описывая русскую историю в своем двухтомнике, А.Солженицын избегает вопроса о ее субъекте. До 1917 г. таким субъектом ему виделась, очевидно, Российская империя, в которой живые евреи были достаточно периферийным, часто раздражающим объектом. Именно эта государственническая позиция Солженицына и определяла его симпатии в истории этого периода. Но уже во втором томе русский народ, русская аристократия, русская интеллигенция, а потом уже и крестьянство оказываются недопустимо пассивными жертвами неназванных демонических безнациональных сил:
«Нет, власть тогда была не еврейская, нет. Власть была интернациональная». При этом, однако, Солженицын старается соблюсти некий баланс именно по отношению к евреям, упоминая еврейское содействие либо противодействие этим мистическим силам. Но у него так ни разу и не всплыла какая-нибудь русская общественная группа (кроме большевиков), которая активно действовала бы в истории и сознательно предложила евреям какую бы то ни было форму сотрудничества. Он признает, что и белое движение оказалось тут не на высоте общей задачи, несмотря на то, что находились евреи, готовые горячо его поддержать.
Странные эти силы, которые Солженицын не называет, действуют на протяжении всей русской истории, присутствуют в России и сегодня, но с трудом поддаются идентификации, особенно в этнических терминах, которые избрал для себя автор. Силы эти происходят от варварского экстремизма, характерного для российской жизни на протяжении многих столетий («В комиссарах взрыв самодержавья, взрывы революции – в царях», – писал М. Волошин). Н. Бердяев приписывал такую особенность российской истории неразвитости гражданского сознания в России, которое никогда не было ограничено устоявшимися бытовыми нормами.
Если бы советская власть не нашла в массе евреев замену своей изгнанной национальной интеллигенции в первые десятилетия после Гражданской войны и еврейская молодежь не откликнулась бы на это с энтузиазмом, разруха бы не кончилась и СССР не стал бы мировой державой, способной выдержать вторжение Германии.
Однако Солженицын, как патриот-консерватор, старается избежать такой прямой постановки вопроса, потому что это означало бы с его стороны признание ценности многих успехов советской власти. Поэтому, дойдя в своей истории до сегодняшнего дня, Солженицын теряется в подробностях и не может сформулировать, чего же, в самом деле, он от евреев хочет.
В отличие от Солженицына, царские чиновники, как и большевистские вожди, напротив, хорошо знали, что они хотят плодов прогресса в виде военной и технической мощи без его горьких корней в виде всеобщих прав и демократической неразберихи. Для этого и тем и другим всегда нужны были евреи, как и иностранные спецы. Н. Макиавелли советовал cвоему государю в таком случае пригласить способного управляющего, наделить его неограниченными полномочиями, поощряя не щадить ни собственности, ни жизни граждан, а по достижении желанной цели демонстративно казнить его за тиранство.
Сталин, следуя советам мудрого итальянца, неуклонно и виртуозно использовал для своей и государственной выгоды и способных евреев, и всеобщее раздражение против них.
Если бы я жил в России и был лояльным российским гражданином, я, безусловно, был бы за прогресс, хочет этого большинство населения или не хочет – народ ведь, в сущности, никогда не знает, чего он хочет. И вот в этом-то экстремизме (или, как он думает, моральной глухоте) Солженицын евреев и винит, хотя способы достижения прогресса в России всегда определяли, конечно, не они. Эти способы определяются молчаливым согласием (мерой терпения) того самого большинства населения, которое инстинктивно сопротивляется прогрессу.
Сегодня можно этот вопрос и иначе поставить: зная свою деятельную натуру, я отказываюсь преодолевать российскую историческую инерцию и выпадаю из русской проблематики, покидая не только родину, но и ее альтернативы. К этому, собственно, и сводится сущность сионистского проекта, освобождающего еврея от груза имперских проблем. Проблемы великих империй требуют человека целиком, отнимают индивидуальную совесть, и, вмешавшись в судьбы России, человек становится рабом имперской судьбы.
Россия нынче опять с успехом возвращается на путь великодержавия, ей опять понадобятся опричники, и перед российскими евреями опять замаячит всё тот же призрачный выбор – «тиран, предатель или узник». Но теперь им уже не сослаться на недостаток исторического опыта.