Гражданин Грасс

К 80-летию писателя

Тезис о коллективной вине немцев сформулировал в 1945 г. теолог Карл Барт. Его поддержал философ Карл Ясперс, который напомнил своим согражданам: «Мы не вышли на улицы, когда уводили наших еврейских друзей. Мы предпочли остаться в живых на том ничтожном и едва ли логичном основании, что наша смерть никому не поможет… Мы виновны в том, что живем».

Гюнтер Грасс стал раскапывать корни этой вины с самого начала своего литературного творчества. Первый его значительный роман появился в 1959 г. Назывался он «Жестяной барабан».

Сказка, перерастающая в трагедию

Собственно еврейская тема в «Жестяном барабане» проходит вторым планом. Поначалу кажется, что Сигизмунд Маркус, владелец магазинчика игрушек, – значительное лицо лишь в глазах главного героя, маленького Оскара Мацерата, ибо Маркус – хозяин жестяных барабанов, без которых малышу жизнь не в жизнь. Но вот выясняется, что тихий еврей влюблен в мать Оскара, причем настолько, что даже крестился на тот случай, если она захочет покинуть с ним город перед приходом нацистов.

Агнес не принимает предложения не потому, что презирает Маркуса, а из-за того, что душой и телом принадлежит другому. Не мужу, Мацерату, нет, а возлюбленному своему, Яну Бронски. Маркус знает об этой многолетней связи, как знает о ней и маленький Оскар. Оба принимают этот союз как данность. Преданная безответная любовь Маркуса к красавице Агнес придает ему нечто от Девушкина Достоевского или от несчастного Желткова из «Гранатового браслета».

Так бы и остался этот невзрачный и грустный, не включенный в любовный треугольник еврей забавной фигурой, если бы не события, которые для него завершились одним ноябрьским днем 1938 г. Но до этого дня ему довелось пережить еще и смерть Агнес.

Он идет на кладбище проводить ее в последний путь, но его оттирают от гроба и грубо изгоняют. Оскар, заметивший, как выпроваживали Маркуса, бежит за ним. У ворот они встречают Лео Дурачка.

Поскольку любая деталь у художника значима, обратите внимание на эту троицу у кладбищенских ворот. В какую компанию включен на равных еврей Сигизмунд Маркус? В компанию городского юродивого и маленького шута (именно так воспринимают Оскара многие). И дурачок Лео, и карлик Оскар – не такие как все, они – изгои. Еврей Маркус – тоже изгой. Но вспомните традицию! Юродивые – своего рода святые, выступающие подчас как пророки (пушкинский Николка из «Бориса Годунова»). Шуты в Средневековье пользовались при дворах привилегией, пусть и в закамуфлированной форме, но говорить правду властителю. И в свете традиции Маркус – это уже не только маленький, обиженный и униженный человек, достойный жалости. Он предстает в ореоле особой святости.

Грасс первым в немецкой литературе рассказал о «Хрустальной ночи». В тот день по всей Германии и в вольном городе Данциг, где происходит действие романа (кстати, это родной город Грасса), горели синагоги. Писатель показал реакцию немецких обывателей на происходящее и резко осудил ее. Лавочник Мацерат отправился на трамвае поглазеть на зрелище, прихватив сынишку. «Перед дымящимися развалинами люди в форме и в штатском сносили в кучу священные предметы и диковинные ткани. Потом кучу подожгли, и лавочник, воспользовавшись случаем, отогрел свои пальцы и свои чувства над общедоступным огнем». Его сынишка тем временем поспешил к магазину игрушек, ибо судьба любимых бело-красных барабанов внушала ему опасения.

Тут вступают в действие особые художественные законы Грасса, по которым заурядный торговец игрушками превращается в персонаж сказочный, на что прямо указывает характерный зачин: «Давным-давно жил да был продавец игрушек, звали его Сигизмунд Маркус…» Однако законы жанра перестают действовать, когда в сказочный мир вламываются поджигатели в коричневой форме штурмовиков. Сказка избегает деталировки, а Грасс приводит впечатляющие, несмотря на их грубый прозаизм, детали: «Обмакнув кисточки в краску, они уже успели готическим шрифтом написать поперек витрины „еврейская свинья“, потом, возможно недовольные своим почерком, выбили стекло витрины каблуками своих сапог, после чего о прозвище, которым они наградили Маркуса, можно было лишь догадываться. Пренебрегая дверью, они проникли в лавку через разбитую витрину и там на свой лад начали забавляться игрушками…. Некоторые спустили штаны и навалили коричневые колобашки…»

Хозяин лавки сумел уклониться от встречи с погромщиками, от их ярости. Он сидел у себя в конторке, недоступный для оскорблений. «Перед ним на письменном столе стоял стакан, который нестерпимая жажда заставила его выпить до дна именно в ту минуту, когда вскрикнувшая всеми осколками витрина его лавки вызвала сухость во рту». Маркус предвидел этот визит, он к нему подготовился.

Если самоубийство счесть за благо в свете еврейского исторического опыта той поры, то законы сказочного жанра сработали до конца: добро если не победило зло, то и не далось ему в руки. Быстрая смерть лучше поругания и длительных мук, а другого выбора у еврея Маркуса не было. Он ускользнул от мучителей в смерть. Естественно, напрашивается вопрос: если смерть становится единственным выходом для человека, то какова жизнь? Сказка перерастает в трагедию.

Как рушатся стекла от пронзительного голоса карлика Оскара Мацерата, так повергаются в книге все мыслимые авторитеты – семьи, церкви, государства. В осколки разлетается миф о немецких добродетелях – честности, верности и порядочности как основе национального характера. Это было тотальное отрицание (кстати, излюбленное слово в языке Третьего рейха), и оно потрясло читателя. Роман прозвучал «насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом». Насмешкой не только горькой, но и издевательской. Шоковую терапию Грасса смогли понять, оценить, а тем более принять, немногие. Разразился скандал, последовало даже судебное разбирательство. «Осквернитель святынь, нигилист, пачкун родного гнезда» – таков был «общий глас». Его отголоски слышны и поныне. Когда весь мир поздравлял писателя с присуждением ему Нобелевской премии, комментатор газеты Die Welt назвал решение Шведской академии «эпохальным недоразумением» и предостерег немцев от «данайцев, дары приносящих».

«Из дневника улитки»

Правда о Холокосте, открывшаяся на рубеже 60–70-х гг., пробудила у молодых немцев чувство вины. Кое-кто, желая искупить вину отцов, поехал в Израиль работать в киббуцах, помогать строить еврейское государство. По разумению Грасса, война со всеми пережитками нацизма далеко не окончена. Но можно ли ожидать быстрой победы? Доведется ли ему увидеть реальные перемены в сознании соотечественников? Или несколько поколений должны смениться, чтобы они наступили?
Вопросы, вопросы, вопросы… Из них и растет книга «Из дневника улитки», написанная через 13 лет после «Жестяного барабана». В ней несколько сюжетных линий, несколько временных пластов. Рассказ об участии автора в предвыборной кампании 1965 г. на стороне социал-демократов «прослоен» эпизодами прошлого. Речь идет об уничтожении еврейской общины в Данциге. Обе истории он рассказывает своим детям параллельно. Воспоминания о гонимых евреях – не просто фон, они вторгаются в современность и звучат как предостережение. История ведь имеет обыкновение повторяться. «Нельзя допустить повторения преступного прошлого!» – эта мысль одушевляет книгу. Другой не менее важный вывод: уничтожая евреев, нацисты растлили душу народа, повязали немцев кровавой порукой. Всё в мире взаимосвязано. События минувшего эхом отзываются в настоящем.
Откровенно публицистические размышления о нашем времени ведут Грасса в глубь истории, в эпоху Лютера, Дюрера. Вглядываясь в гравюру по меди Дюрера «Меланхолия» (1514), Грасс находит ее удивительно современной.
В наши дни, когда Меланхолия разлита во всем, Грасс уверяет читателя: прогресс измеряется улиточной мерой. Он понял это, когда в Германии в 1968 г. начался процесс переоценки прошлого. Он протекал бурно и принимал подчас неожиданные формы, вплоть до создания ультралевых террористических организаций, которые держали в страхе и напряжении весь западный мир. И тут Грасс неожиданно проявился как моралист. Умиротворяющий дух Гёте перевесил в художнике барочное буйство. Выступив против экстремизма и чрезвычайщины, Грасс вступил в нелегкий спор с молодым поколением в защиту реформаторских идей. Тогда и возник в его творчестве (Грасс еще и рисует) образ улитки и парадоксальное убеждение: «Улитка – это прогресс». Не верьте в спасительность скачков-прыжков, в резкие повороты и революции, полагайтесь на улитку: она движется медленно, но неуклонно. Автор, заявивший о себе: «Я – штатская, ставшая человеком улитка», находит, что евреи, ведущие счет своей истории на тысячелетия, родственны улиткам. «За рассеянными по свету евреями признается право на Меланхолию как на нечто врожденное».

Рассказ об уничтожении еврейской общины Данцига начинается со статистики. Согласно переписи 1929 г., здесь проживало 10 448 евреев при 400 тыс. общего населения города. Начиная с 1930 г. демонстрации и митинги нацистов повсеместно проходили под девизом: «Евреи – наше несчастье!»

«Поскольку каждый боится несчастья и хотел бы его избежать, всяк рад услышать имя несчастья, узнать, наконец, в чем причина всего этого вздорожания, безработицы, нехватки жилья».

Скупо, пунктирно и одновременно саркастично обозначает Грасс вехи антисемитской деятельности нацистов: вот закрыли газету общины, вот студенты-евреи вынуждены прервать занятия, преподавателей-евреев увольняют, а то и заключают в лагерь.

Разбудить темные инстинкты не так уж и трудно. Но и среди всеобщей вакханалии нашлись люди, не уронившие человеческого достоинства. Когда еврейских детей изгнали из школ, в Данциге открылась частная «розенбаумская школа», в которой, кроме главного героя-скептика, работало еще несколько учителей-немцев. Грасс говорит об этом без тени умиления как о норме. Находились люди, которые вели себя нормально, на фоне нормы всякие отступления особенно заметны. Особенно если отступления преобладают.

Грасс пишет книгу, то и дело обращаясь к своим сыновьям. Он говорит им однозначно: «Вы не убийцы. Вы неповинны. И я, достаточно поздно родившийся, тоже считаюсь незапятнанным. Но только если я хотел бы забыть, а вы не хотели бы знать, как постепенно приходили к тому, к чему пришли, нас могут настичь простые слова: „вина“ и „стыд“. Их тоже, этих двух неотступных улиток, не остановишь».

Эти слова звучат сегодня куда более актуально, чем во время, когда они были сказаны. Сейчас на повестке дня стоит вопрос не о коллективной вине немцев, а о коллективной памяти. Человек, наверное, не способен к длительному трауру, а здесь, в Германии, срабатывает еще и «торопливая готовность стряхнуть с себя преступления национал-социализма как минутное ослепление, как иррациональное заблуждение, как нечто непостижимое, а потому извинительное».

Мы подходим к очень непростому моменту в биографии писателя. Своих сыновей он не обманул. Призванный на фронт в 1944 г. семнадцатилетним, он не успел сделать и выстрела, как сам был ранен и оказался в плену у американцев. Но он умолчал о роде войск, в которые он попал. Его танковая часть была приписана к дивизии СС.

Прошло более 60 лет, прежде чем Грасс решился открыть тайну. Он понимал, какой скандал его ждет. Скандал разразился. Но Грасс достиг того возраста и положения, когда можно пережить общественную обструкцию и не сломаться.

Когда Вилли Брандт опустился на колени в Варшаве у памятника борцам Варшавского гетто, рядом с ним был и Грасс. Немецкий писатель определяет этот жест как «запоздалое признание нашей неизбывной вины». Но думать, что раскаяние может стать состоянием всего общества, не следует. Раскаяние предполагает знание, потому правду о Холокосте должны знать все и помнить долгие годы. Грасс – один из тех, кто всю свою долгую жизнь открывал эту правду.

«Траектория краба»

Повесть «Траектория краба» недавно наделала много шума, ибо писатель опять нарушил табу: рассказал о гибели корабля «Вильгельм Густлофф», который был символом Третьего рейха. Корабль был спущен на воду в 1936 г. и получил имя партийного функционера, застреленного в Давосе евреем Давидом Франкфуртером. По высочайшему приказу Густлофф был объявлен Мучеником (Blutzeuge) и похоронен в родном Шверине с великими почестями как национальный герой.

«Вильгельм Густлофф», в мирное время прослывший «бесклассовым» народным прогулочным лайнером, с началом войны встал на прикол и превратился в учебный центр по подготовке подводников, а под конец стал использоваться как военный транспорт. Непотопляемый «Густлофф» был торпедирован советской подлодкой, которой командовал Маринеско. Случилось это 30 января 1945 г. Кстати, реальный Густлофф был застрелен тоже 30 января. Мистическая дата! День знаковый: 30 января 1933 г. Гитлер пришел к власти.

Когда корабль шел ко дну, из всех репродукторов несся голос фюрера – он произносил юбилейную речь: «Провидение вверило в мои руки судьбу немецкого народа…» Его выкрики смешивались с воплями обреченных. Нацистская пропаганда это жуткое событие «замолчала», не желая подрывать дух нации. Ведь катастрофа была почище «Титаника»: погибло около 9 тыс. пассажиров, треть из них – дети. Десятки лет даже заикнуться нельзя было о «Густлоффе». Молчали на Западе, молчали в Советском Союзе.

Прошло почти 60 лет, и Грасс ударил в барабан памяти. История «Густлоффа» представлена в его книге различными свидетельствами и документами, а также воспоминаниями старой Туллы Покрифке (знакомой читателю по роману «Собачьи годы»). Тулле одной из немногих удалось спастись с тонущего корабля.

Дотошно исследует тему несовершеннолетний внук Туллы Конрад Покрифке. Юный фанатик Интернета создал сайт, посвященный Мученику, где можно было узнать мельчайшие подробности его биографии, всё о корабле, носившем его имя, сведения о национал-социалистической организации «Сила через радость» (Kraft durch Freude – KdF), которая оплатила строительство океанского лайнера, данные о Давиде Франкфуртере и Александре Маринеско. Конни назвался в Сети Вильгельмом в честь своего кумира.

Отец Конни, журналист Пауль Покрифке, от лица которого написана книга, родившийся в зловещую ночь 30 января 45-го, тоже собирает старые истории о погибшем корабле. Неожиданно для себя он приходит к мысли, что одиозный сервер www.blutzeuge.de напрямую связан с его сыном: он узнает в его рассказах голос своей матери Туллы. Не на шутку встревожила отца промелькнувшая в тексте фраза: «Всемирное еврейство желает навеки пригвоздить нас, немцев, к позорному столбу…» Уж не связался ли Конни с бритоголовыми неонаци?

Но Конни Покрифке действовал в одиночку. Он доказывал, что у национал-социализма были положительные стороны, а потому объявил день захвата власти Гитлером красным днем календаря. Что тут поднялось?! Чат превратился в настоящий базар: одни безоговорочно поддерживали Конни, другие выступали с тотальным отрицанием. Среди антифашистов выделялся голос некоего Давида, который стал постоянным оппонентом Конни.

Стоило Давиду заявить, что убийство функционера-нациста евреем – необходимый и провидческий поступок, а победа маленькой подлодки над громадным лайнером – продолжение «извечной битвы между Давидом и Голиафом», как сайт захлестнули злобные тирады. «Еврейской отродье», «лжецы, плетущие небылицы об Аушвице» – эти слова были далеко не самой крепкой бранью. Заметьте, на дворе – 1996 год.

Конни не опускается до антисемитских оскорблений, он великодушно заявляет, что ничего не имеет против Израиля, выражает восхищение израильской армией, считает, что по отношению к палестинцам и другим мусульманам нельзя идти ни на какие уступки. Он за то, чтобы евреи свалили в Землю обетованную, «тогда остальной мир очистился бы от евреев».

Конни-Вильгельм предложил Давиду встретиться и лично познакомиться, прежде чем он уедет в Израиль, и тот согласился. Юноша приезжает в Шверин. Их экскурсия по городу протекает мирно и неспешно. Наконец друзья-враги приходят к бывшему мемориалу героев, снесенному в послевоенные годы. Конни показывает гостю место погребения Густлоффа и декламирует строки, которые некогда были высечены на мраморном монолите. После того как Давид трижды плюнул на замшелый фундамент, то есть «осквернил святыню», Конни сделал четыре выстрела, именно так некогда Франкфуртер поразил его кумира. Подобно Франкфуртеру, он сам сообщил о происшедшем в полицию и добровольно сдался со словами: «Я стрелял, потому что являюсь немцем».

Самым неожиданным оказалось, что убитый, именовавший себя Давидом, был вовсе не евреем, а немцем во многих поколениях. Звали его Вольфганг Штремплин. Лет с четырнадцати Вольфганг решил называться Давидом. Чрезмерное внимание к проблеме военных преступлений и массовых убийств, о которых, по мнению его матери, говорено уже предостаточно, «настолько зациклило его на мыслях о покаянии, что всё связанное с евреями стало казаться ему чуть ли не святыней». Вольфганг-Давид примерил на себя еврейскую судьбу и погиб. Конни-Вольфганг вошел в образ судьи-нациста, защитника Великого германского рейха, и стал убийцей. Как чудовищно неотвратима расплата за эти метаморфозы!

Проходят почти четыре года. Конни в тюрьме переживает переоценку ценностей, но вот что любопытно. Войдя однажды в Сеть, отец Конни обнаруживает сервер с адресом: «Товарищество имени Конрада Покрифке». «Сайт агитировал поддержать того, кто служит образцом идейной стойкости, за что и брошен в тюрьму ненавистной системой. „Мы верим в Тебя, мы ждем Тебя, мы идем за Тобой…“ Никогда этому не будет конца. Никогда».

Не знаю, кто еще из немецких писателей сегодня готов завершить книгу таким неутешительным, но честным финалом. А потому представляется глубоко справедливым и знаменательным название, под которым Михаэль Юргс выпустил в 2002 г. в издательстве «Бертельсман» биографию писателя, – «Гражданин Грасс».

Грета ИОНКИС