Сны забубенной русской души
Обзор журнала «Зарубежные записки»
Бернард Шоу
сравнивал профессию рецензента с ремеслом киллера. Писание же обзоров
русскоязычных зарубежных журналов сродни, скорее, раскапыванию братских могил.
Особенно если не давать точных указаний, где можно раздобыть рецензируемое
издание, буде обзор паче чаяния разбудит интерес читателя и тому придет
нечаянная фантазия прочесть что-нибудь из рекомендованных творений. Большинство
изданий, увы, остаются в «мертвой зоне» полной читательской недоступности: ни
библиотеки, ни другие хранилища не аккумулируют в полном объеме эмигрантскую
печатную продукцию, разве что по принципу «что попало». И в этом резкий
контраст с русской эмигрантской периодикой 20-х гг. прошлого века, тщательно
сохраняемой, например, в Государственной библиотеке в Берлине. Не одна книга и
не одна диссертация еще будут написаны на основе этих сокровищ. И главное –
спустя десятилетия можно восстановить более или менее объективную и полную
картину русскоязычного литературного процесса за рубежом. А останется ли
что-нибудь от нас будущему диссертанту? Необходимость сохранять написанное
никак не коррелирует с качеством литературного материала. Что ни говори,
литература не роскошь, а средство для бессмертия. Плохая литература – тоже.
Имеется единственный способ отличить хорошую литературу от плохой, но он нам,
увы, неизвестен. Всё станет историей, и пусть уж лучше потомки произнесут свой
приговор, если это им, конечно, не покажется слишком скучным.
Рецензируемое сегодня издание – исключение в потоке безвестных своих собратий. Во-первых, его можно найти на интернет-порталах http://magazines.ru/ (Журнальный зал), http://www.zapiski.de или, во-вторых, получить по подписке в издательстве Partner в Дортмунде. Речь – о 9-й и 10-й книгах ежеквартального журнала русской литературы «Зарубежные записки», главный редактор Даниил Чкония. Оставляя в стороне высокие декларации о задачах издания, скажем только, что журнал разнообразен в жанровом отношении и представлен первоклассными именами и их если и не лучшими, то достаточно характерными сочинениями.
Часто, читая современную прозу, поражаешься, как много схожего в ней с медициной. И не столько в смысле традиций Вересаева, Чехова, Булгакова, сколько в смысле диагноза. Что ни рассказ, то шизофренический дискурс. Барахтаются в гольфстриме «мысли семейной» замученные, озлобленные и пьющие предки, их придурковатые, политизированные и сексуально озабоченные потомки. Гнусавят бессвязно, тщетно пытаясь выразить свои корявые мыслишки…
Мир рассказов Нины Горлановой («Зарубежные записки», книга 9) населён детьми, животными, стариками и людьми «среднего возраста».
Замечательное животное по имени Мурка, приходящее «полинять» на гостей, превосходно разбирается в жизни и знает наперед, чем кончатся заигрывания столичных интеллектуальных гостей с ее провинциальными хозяевами. Дети, обладающие даром живого и правдивого слова, умеющие по-своему формулировать законы счастья, любви, семейных отношений, играют во взрослом обществе роль дрессированной обезьянки. Мнению ребенка, его мысленному монологу не дано быть высказанным. Старики – отработавшие свое, впавшие в маразм, не нужные детям, ставшие им обузой и лишними ртами, всего-то и требующие, что чуть-чуть внимания, а в ответ вызывающие насмешки и раздражение. Их замечают только тогда, когда они уходят, когда осознается непоправимая конечность бытия и бывшие дети сами уже переходят в статус стариков. Остальные герои (или пациенты?) Нины Горлановой – обыкновенные среднестатистические граждане, вполне благополучные, довольные собой и жизнью. В самом деле, чего еще желать? Всё есть: дети, внуки, вино, пироги. Только, как говорится, не было бы войны. И проходят перед глазами бесчисленные вариации на тему семейного портрета в интерьере. Мужики и бабы. Одинокие и многодетные. Каждый тянет свою лямку и страдает. Одни – от одиночества, другие – за сыновей-алкоголиков-троцкистов-неудачников, за дочерей с разваливающимися семьями и брошенными детьми. Каждый несчастлив по-своему. Неистребимо, из поколения в поколение, бессмысленно повторяя одно и то же: женщинам на Руси детей рожать да пироги печь, мужчинам – водку пить. Нет только связей, душевных контактов между всеми этими многочисленными родственниками, даже имена их стираются из памяти, отягощённой водочными возлияниями. Всё разъято, разбито, разваливается на куски, из которых уже никогда не сложится микрокосм русской семьи. Но – выпили, закусили и снова выпили. Рефреном качается из угла в угол 20-литровая бутыль. Волшебное зелье врачует истерзанные души. Текут пьяные бессвязные разговоры о том, что столько денег потрачено на свадьбу дочери, а зять запил. Между водкой и пирогом возникают самые яркие воспоминания – о салатах, которые готовила покойница жена. Пьяные слёзы текут сами собой. Теперь пьют не только мужчины, бутылка водки составляет компанию беременным женщинам и впавшим в маразм старухам. И начинает казаться, что во всех этих судьбах, укладывающихся в рамки трех «р» – рожать, растить, работать, – всё наладится, переменится. Произойдет чудо, и алкоголик излечится, а в многодетной семье вырастет академик. Вот и по телевизору говорили, а это – серьезный аргумент. Венчает же «зла апофеоз» непременная застольная песня, в которую вкладывается столько личного: надежда на счастье, вера в лучшее и ожидание любви. Чужими словами и чужими чувствами изливает свое горе забубенная русская душа.
Рассказ Дины Рубиной «Фарфоровые затеи» в книге 10 журнала посвящен памяти Асты Давыдовны Горштейн-Бржезицкой – крупнейшего мастера фарфоровой скульптуры, умершей в 2004 г. в возрасте 92 лет. Как говорит сама героиня, это уже не возраст, это эпоха. Рассказ – в форме интервью. Если может быть роман в письмах, то почему не может быть рассказа в интервью. О том, что это не журналистика, а именно рассказ, то есть художественное произведение, свидетельствует тот факт, что автором восссоздан трогательный образ человека и целой эпохи. И преодолены тяжесть и убожество обстоятельств жизни, сквозь которые вопреки всему улыбается счастье. Счастье жизни и творчества. Это и документальный жанр, и поток сознания. Живой человеческий рассказ от первого лица с узнаваемыми реалиями и культурными героями. Еврейка. Дулево. Революция. Гражданская война. Скульптор Менделевич. Раневская. Книппер-Чехова, Чкалов. Легенда русского фарфора. Советская жизнь… просто жизнь.
В книге 10 журнала и рассказ патриарха эмигрантской литературы Бориса Хазанова «Полное собрание сочинений Тучина». Исчезает беллетрист Тучин – то ли непризнанный и нечитаный гений, то ли маньяк (кстати, наш брат – мюнхенский «социальщик»). Каким-то образом это исчезновение, а затем и смерть героя связаны с его писаниями. Возможно даже, он был убит своими персонажами, и в этом его триумф как писателя. Только сомнительно, что такая версия покажется убедительной профессиональному криминалисту. Не знаем, основан ли рассказ на реальных событиях или автор просто решил попробовать себя в детективном жанре с элементами фантасмагории, но вряд ли сюжетную идею можно назвать очень уж свежей – особенно после фантазий Борхеса по поводу сложных переплетений литературы и жизни. Разве что иметь в виду материализацию постмодернистской идеи о «смерти автора». Относительно же того, что детектив базируется на безусловной вере, что есть только одна истина и реальность всегда равна самой себе, можно и подискутировать. Достаточно вспомнить фильм «Расёмон» А. Куросавы по рассказам Р. Акутагавы «Ворота Расёмон» и «В чаще». Ну а что касается оценки современных российских детективов, чей стиль играет на понижение, то кто бы спорил?..
В книге 9 «Зарубежных записок» напечатано эссе известного прозаика Юрия Малецкого «Шестнадцать тонн центона». Центонность, то есть незакавыченная цитатность как свойство текста, способствует пробуждению раскованности поэтического стиля и ритма, в том числе и самого эссеисита. Ассоциативный ряд ошеломляет и затопляет сознание необузданной образностью, cлужа одновременно и «крепостной» стеной, отделяющей профанов от посвященных. Автор увлеченно угадывает и разгадывает цитаты в чужих текстах. Хуже другое: уже на 5-й странице текст начинает утомлять своей «бурлескной умственностью», а кончаться всё не собирается. Автор в своей «спорадической спонтанности» пишет так, будто до него никто и не слыхал про центонность, а между тем о том, что Пушкин, например, насквозь цитатен, известно всем и уже давным-давно.
Эссе Игоря Сухих «Сны Михаила Булгакова. Сон первый: гибель Дома» (книга 10). Сухих пишет суховато, несмотря на центонность, и без генеральной идеи. Это такая мини-монография о Булгакове.
Если попытаться сконцентрировать его мысли, получится что-то вроде нижеследующего. Мысль 1-я: хороший писатель пишет то, что хотел бы сам прочитать, в случае Булгакова – что написал бы новый Лев Толстой о времени русской революции и Гражданской войны. Мысль 2-я: М. А. Булгаков: «Меня нет там, где есть вопрос „Кто поверит?“». В мире творчества не может быть никаких ограничений, никаких красных флажков, никакого самозванства. Самозванство – категория социальная, а не творческая. Мысль 3-я: «Русская проза, – предсказывал Мандельштам, – тронется вперед, когда появится первый прозаик, независимый от Андрея Белого. Андрей Белый – вершина русской психологической прозы». И этот независимый прозаик, по мнению И. Сухих – М. А. Булгаков, абсолютно чуждый модернизму. Мысль 4-я: cны в «Белой гвардии» и в «Беге» – сны Булгакова и раскрывают его душевную жизнь. Мысль 5-я: Булгаков сделал шаг навстречу советской власти, давшей, как ему казалось, смысл и цель новой России, восстановившей империю.
В 10-й книге два эссе Самуила Лурье – о Панаеве и Тютчеве. Теперь модно писать о классиках панибратски. Таким образом как бы поддерживается необходимый градус иронии и самоиронии. Получается эссе о смешных литераторах Панаеве и Тютчеве, как бы «просвиставших жизнь скворцом, заевших ореховым пирогом». Это тоже постмодернистский прием уничижения и убиения автора. Ироническое снижение, снисходительность и хлестаковская фамильярность с великими. Такое впечатление, что автор сплетничает о давно умерших литераторах. «Вообще так себе стишки» – это о «Я встретил вас», – звучит почти как: «А король-то голый». Отдаем дань младенческой смелости Лурье. Постмодернистский нигилизм основан, по-видимому, на том убеждении, что правда должна быть непременно постыдной, но к оценке Тютчева как политического лжепророка присоединяемся полностью.
Раздел «Иные жанры» представлен пародиями Ильи Мильштейна, которые предваряются парадоксально-оксюморонным утверждением: «Журналистика – довольно точная наука» и строятся на приеме совмещения несоединимого. Это политические пародии в традициях А. К. Толстого и Саши Черного, в духе знаменитого «Проекта о введении единомыслия в России» Козьмы Пруткова. Автор – блестящий журналист – успешно доказывает, что журналистика не только точная наука, но и точное искусство.
Возвращаясь к началу статьи, повторим давно известное: критик сегодня – это чаще всего не посредник между писателем и читателем, а полномочный представитель литературы. Ибо кто же не только в эмиграции, но и в метрополии станет добровольно читать толстые журналы, серьезные романы или, тем паче, поэтические сборники? Так что критика, особенно газетная, сегодня нормальный заменитель литературы. Если чтение этого обзора было читателю хотя бы немного приятнее, чем визит к стоматологу, будем считать, что он удался.