Девяносто-шестьдесят-девяностые

Путин – законный лидер бедного и довольного большинства

Дюжину лет назад я решил перебраться из провинции в Москву – надоела нищета. О головокружительной карьере не мечтал, но надеялся найти работу в инофирме за какие-то внятные деньги. Мой первый босс был бенгалец – маленький, худенький, кукольно красивый, горячий восточный человек. Когда он меня нанимал, бдительный русский кадровик попенял бенгальцу на то, что опять, мол, берем сотрудника без московской регистрации.

Доктор Хусейн рассвирепел: «Слово „прописка“ на бенгали не переводится! Чурка таких слов не знает! Еще раз при мне скажешь – уволю. Нет, убью сразу…»

Мне положили 400 долл. оклада – в десять раз больше, чем я получал на своей последней провинциальной работе. Но обживался я весьма экономно, покупая бэушные вещи по объявлениям в газете «Из рук в руки». Купив диван, я не выдержал и заглянул в раздел «Знакомства». Так у меня появилась первая московская пассия – стройная шатенка метр восемьдесят ростом. Она только что развелась. И только что вычитала у Рут Диксон, что для разведенных одинаково губительны и новый брак, и воздержание. А посему искала не очередного мужа, но партнера. Вот тут-то я и подвернулся.

Если вам показалось, что вы по ошибке заглянули в светский таблоид, а не в нормальную газету – расслабьтесь. Я не о «90-60-90». Я о 90-х.

Помните ли вы, что такое было первый раз в жизни лететь с девушкой в Турцию? Или на еще безвизовый Кипр? Вам смешно это вспоминать: плавали, знаем, давно забыли. Сермяжный город Ларнака и апартаменты-студия с завтраками. Нет, без завтраков. Самые дешевые, на третьей линии от моря. С удобствами, в аккурат достойными родины стоицизма. Но я-то не про удобства, я про саму смену обстоятельств: после советских загранпоездок – и вдруг безо всякого конвоя, просто вдвоем в гостиницу, где никто не будет спрашивать, почему фамилии у вас разные. Смех смехом, но это действительно означало «проснуться в другой стране».

Вы спросите, при чем тут сюжеты, о которых нынче все говорят денно и нощно? При чем тут Путин и организованные акции в поддержку третьего срока? А при том.

Оккупация на нервной почве

Сейчас в русском Интернете отчаянно обсуждается тема оккупации собственной страны силовиками. Есть мнение, что нам просто не повезло с Путиным: были замечательные, обалденные, свободные 1990-е, сам воздух был другой, всё было другое – и тут глупые олигархи навязали Ельцину операцию «Преемник», пришел Путин, привел с собой во власть обойму чекистов – и отнял у нас страну. Есть и иная точка зрения: Путин ничего особенного со страной не делал, Россия сама по себе совершает очередной вполне предсказуемый поворот к реакции, потому что ей так положено.

В то, что страна может совершить поворот куда бы то ни было без участия первого лица государства, поверить трудно. В конце концов, Путин когда-то сам говорил, что принимает на себя ответственность едва ли не за всё происходящее в стране. Но я бы не согласился и с тем, что в 1990-е у нас всё шло хорошо, а потом Ельцин неудачно выбрал наследника. Мне представляется, что выбор конкретного человека мог быть достаточно случайным, но само направление выбора – ни в коем случае.

Никто не пробовал задуматься о том, почему не самые глупые граждане страны в конце 1990-х вдруг озаботились темой преемника? Ведь как бы мы ни относились к Юмашеву, Дьяченко, Березовскому, Абрамовичу, Волошину и многим другим людям, которых общественное мнение назначило авторами операции «Преемник», – меньше всего они похожи на клинических идиотов. Почему же они (и не они одни) вдруг стали опасаться, что на свободных выборах пост президента непременно получит национал-популист, который затеет в том числе и масштабный передел собственности? Были ли вообще основания этого опасаться? Мне кажется, что есть очевидный ответ: основания были. Если не причина, то хотя бы полновесный повод.

Ведь одно дело, какими оказались 1990-е для нас, социально мобильных выскочек. Да, мы-то подышали воздухом свободы, но огромное большинство российских граждан прожило эти годы совершенно иначе: три-четыре работы, ни на одной из которых не платят, и битый «Жигуль», с трудом отвозящий на огородик, без которого не выжить. Этот расклад подтвержден цифрами. В конце 2003-го старый левадовский ВЦИОМ спросил россиян, какие у них ощущения от ельцинской эпохи. Только 14% опрошенных сказали, что тогда было больше хорошего, чем плохого. Без малого 70% озвучили противоположный ответ: 1990-е были кошмаром. Примерно тогда же Независимый институт социальной политики обнародовал свои цифры: только 15–20% российских семей могут быть отнесены к среднему классу, 10% семей откровенно бедны, а 70% россиян, по тогдашней оценке НИСП, намертво «зависли» между бедными и средним классом. И это данные начала нулевых, когда уже начали расти цены на нефть, но у власти еще была вменяемая касьяновско-волошинская команда, не допускавшая очень уж грубых ошибок в экономической политике.

Я помню, как еще до дефолта, в мае 1998-го, заскочил на уикенд из Москвы в Чебоксары на свадьбу племянника. В автобусе по дороге из аэропорта встретил однокашника по мединституту.

– А ты знаешь, у нас все женятся, – почему-то мрачно сказал Сашка.

– А что ты говоришь об этом так, будто все вешаются? – удивился я.

– Так не от хорошей жизни, – пояснил коллега. – Многие бы жили гражданским браком, но к родителям в дом без штампа в паспорте никого не приведешь.

– А снять квартиру? – машинально спросил я.

– Э-эх, сразу видно, что ты теперь москвич. А на что? Денег-то не платят, только продуктовые талоны. Ну, с огорода еще что-то можно стрясти. Так что голодными мы не ходим, но как деньги выглядят – давно забыли.

– И везде так? – ошалел я.

– В школах и больницах – точно. Ну и заводы лежат. Ты ж телевизор смотришь – наверняка всё сам знаешь.

…А телевизор тогда показывал много интересного. Триумфальные поездки Лукашенко по российским регионам: его рейтинг в российской глубинке был тогда вполне сопоставим с нынешним путинским. Восторженную реакцию региональных элит на замечание Георгия Бооса о том, что семью Ельцина вполне может ожидать участь семьи Чаушеску. Никто сейчас не может задним числом сказать, кто мог бы въехать в Кремль на этой волне весной 2000-го, будь тогда проведены свободные выборы. Огромная часть общества пребывала в ярости или как минимум в растерянности, и тут записные критики «проклятых 90-х» почти не лукавят. Путин действительно принял страну, в которой была огромная армия «новых бедных», готовых при определенном раскладе ринуться хоть в белорусский римейк социализма. Но есть маленькая деталь, которая в эту, почти официальную версию «спасения России от реформаторов» не вписывается: армия нищих сложилась отнюдь не в результате реформ, а в результате отказа от них.

Конец света вручную

Во всех принятых в начале 1990-х российских программах приватизации был прописан бессрочный запрет на приватизацию учебных заведений, лечебной сети и научных центров. Запрет прописали не со зла: было опасение, что приватизация здравоохранения и образования сразу же сделает их платными и недоступными. Именно так, по дурочке, и была устроена одна из самых масштабных социальных катастроф минувшего столетия, до сих пор толком не осмысленная. Огромный слой образованных и амбициозных людей был оставлен в публичном секторе, а налогооблагаемой базы, которая бы «вытянула» такого размера публичный сектор, в России тогда по определению не могло быть. Причем к концу 1990-х эта ситуация не то что не была разрулена – на обсуждение самой темы было наложено табу! За год до дефолта, когда долги по зарплате бюджетникам достигли астрономических величин, вице-премьер Олег Сысуев весьма робко заикнулся о том, что пора уже вытаскивать из бюджетной сферы сектор за сектором. Сегодня резко сокращаем рабочие места в государственных школах – пусть все, кто стоит на ногах, ведут детей в частные. Завтра идут с молотка государственные больницы, и «сжимается» бесплатная медицина. Но при этом расширяется рынок продаваемых услуг, и растет число реальных, а не бюджетных рабочих мест. Растет налогооблагаемая база, и тогда те немногие, кто должен остаться в бюджетном секторе, получают вполне сносные деньги. По странному стечению обстоятельств именно после этой попытки просто озвучить тему Сысуев вылетел из всех властных структур и больше туда не возвращался.

Небольшое отступление: опросы ФОМа, проведенные тогда же, фиксируют любопытный факт: около 40% респондентов были уверены в том, что следующим президентом России станет Борис Немцов. Стало быть, назови Ельцин своим наследником либерала – люди могли присягнуть и либералу. Еще одна деталь: за все 1990-е на выборах всех рангов ни один кандидат, в открытую называвший себя фашистом, не прошел ни в Думу, ни даже в сельсовет. Так что говорить о тотальной социальной безответственности тогдашнего российского общества нельзя. Но элиты прекрасно видели, какого размера пороховая бочка заложена под ними – и до известной степени под всем обществом. В конце 1990-х – начале 2000-х опросы РОМИРа показывали: знакомых, поднявшихся хотя бы на ступеньку по социальной лестнице, ненавидят едва ли не больше, чем так называемых олигархов. Тогдашний руководитель РОМИРа Андрей Милехин объяснял мне почему: ведь олигарх где-то там, «в телевизере». Однокашник же, отъезжающий в отпуск в Испанию с гражданской женой, когда ты всё лето и осень корячишься на даче, – вот он, рядышком.

Хотя бы в теории заряд социальной напряженности мог рвануть. Именно это, скорее всего, и толкнуло правящую элиту на проведение операции «Преемник». Боязнь прихода к власти конкретных кланов, наверное, тоже была. Но страх никогда не стал бы столь серьезным, если бы элиты не знали, на сколь масштабную поддержку разочарованных и раздраженных людей может рассчитывать тот же Лукашенко. По крайней мере, так кажется.

Осенью 1999-го, предъявляя будущим избирателям свою команду молодых и энергичных экономистов, Путин не единожды заявил о необходимости системных реформ. Но ни он сам, ни его команда ни разу не сказали о необходимости реформы публичного сектора. Вряд ли проблеме не придавали значения: как только в бюджет начали поступать шальные нефтяные деньги, часть их была немедленно вброшена в публичный сектор – нате, ешьте! Так что о пороховой бочке знали, но заниматься реформой бюджетной сферы никто не хотел. Позже были шумно проанонсированы национальные проекты, суть которых состояла в приоритетном финансировании тех или иных кусочков бюджетной сферы. Вместо реформ, отказ от которых был таким образом зафиксирован. Причем именно то, что миллионы людей оставались в публичном секторе, и позволило столь просто и эффектно купить их лояльность.

В 2005 г. прилетев в Анталию с женой и сыном, и направляясь в очень скромную «трехзвездку», я снова встретил в автобусе однокашника по мединституту. Нет, не того самого, что семь лет назад, а другого. И все обстоятельства были другими. Эдик с женой ехал в дорогую «пятерку», на нем были роскошные часы, а его сотовый и «мыльница» были в разы дороже моих «железок». Откуда у провинциального анестезиолога с нищенской зарплатой нашлись деньги на поездку и нескромный антураж, можно было не спрашивать. Нефтедоллары сделали свое дело. Доктору наконец-то перестали задерживать зарплату. Он нашел приработок и/или научился брать взятки. Возможно, он давно уже отказался от долларов в конверте, а просто сумел организовать на базе государственной больницы квазичастную структуру, оказывающую платные услуги.

Естественно, он купил телик с пультом и стиралку-автомат. Сменил битый «Жигуль» на подержанную иномарку. А в Москву, где иногда что-то взрывают и разгоняют несогласные марши, он перестал ездить. Тот же «Норд-Ост» для него был всего лишь картинкой из телевизора. Это у меня там погиб Карпов и едва уцелел Васильев.

Всё отчуждение Эдика от наших потерь, проблем и страхов изящно уложилось в одну фразу. «А чего у вас там делать, в этом бардаке?» – недоуменно ответил Эдик вопросом на мой вопрос, оставлять ли ему мои московские координаты. И что немаловажно: избавление случилось при лидере, который просто по-человечески симпатичен. Наконец-то не старец из Политбюро, не обкомовский пьяница, а современный человек с понятными шутками про обрезание, сортир и глотание пыли по судебным коридорам. Это, кстати, к вопросу о нарисованных рейтингах Путина: похоже, они всё-таки настоящие.

Кислородное голодание

В последние годы (и не только в связи с выборами) российские оппозиционеры абсолютно обоснованно жалуются на то, что им перекрывают кислород, не пускают на федеральные телеканалы и не дают говорить с избирателями. Но если вдруг им дадут эту возможность – будет ли у оппозиции шанс сказать именно то, что услышат и воспримут все? Чиновный и милицейский произвол, Кавказ, расизм, силовое давление на бизнес и призывная армия – темы, важные для многих, но далеко не для всех. Есть огромная «серединка», для которой скинхеды, дедовщина, Чечня и пытки в милиции – это даже не картинка из телевизора, которой был «Норд-Ост», а заметка в интернет-издании, которое далеко не каждый читает. О неприятностях с налоговой они знают только понаслышке, потому как не бизнесмены, а те самые бюджетники, которым под аккомпанемент победных рапортов о вставании России с колен раздали немножко нефтедолларов. На ваш ностальгический вздох о том, что в 1990-е был другой воздух, они разве что криво усмехнутся: это у вас был воздух, а у нас была асфиксия. Вам сейчас нечем дышать? Что ж, мы свое отмучались, теперь вы помучайтесь.

Как воспримут эти люди любой призыв вернуться к реформам, в том числе и самое осторожное предложение сделать частными и платными медицину и образование? Однозначно как приглашение заново прожить 1990-е. И прожить их ровно в том кошмаре, который свеж в памяти. Ясно, что подобный призыв будет с негодованием отвергнут, у власти останутся популисты, и публичный сектор не будет реформирован. А пока он не реформирован – останется и социальный заказ на популистов. Если кто не верит – поглядите на Аргентину: она снова и снова возвращается от весьма робких реформ к тем или иным версиям популизма, потому что этого требует многомиллионная армия горячих аргентинских бюджетников.

В 1990-е гг. российские реформаторы часто говорили, что необратимость реформ может быть гарантирована только молниеносной приватизацией максимально возможной доли госсобственности. В 2000-е выяснилось, что это как раз ничего и не гарантирует: крупную собственность при желании очень легко национализировать и переделить. Раскулачить массовый слой мелких собственников было бы много сложнее (хотя Россия и это проходила). Но сейчас такая задача даже не стоит. Поскольку вместо 70% «миддлов» в России 70% «лузеров», так и не пробившихся в средний класс. Любой передел устроить технически очень просто и оправдать легче легкого: всегда можно сослаться на интересы и чаяния раздраженного большинства.

Нынешнюю комедию с публичными акциями в поддержку третьего срока можно было бы и не затевать: Путин может остаться; уйти и оставить верного человека на хозяйстве; уйти и вернуться – но курс останется. И это не случайно. Мировая практика показывает: нет более сложной задачи для политика, нежели «упаковать» необходимость болезненных системных реформ в удобоваримые для обывателя формулы. Политиков, сумевших решить эту задачу, – единицы. Последним, скорее всего, был Рональд Рейган. Найдется ли в России человек такого масштаба и обаяния? Будет ли разорван порочный круг, когда структура общества порождает спрос на популистов, а они консервируют эту структуру? И то, и другое – очень большой вопрос. Но он действительно интересен, в отличие от технических деталей прошлых и нынешних кремлевских интриг и раскладов.

Борис Гордон