«Позорное кладбище» на «Острове мертвых»

К 20-летию присуждения Нобелевской премии Иосифу Бродскому

Лауреатов в Швеции награждает сам король. На родине из пяти россиян-литераторов, награжденных Нобелевской премией, торжественно чествовали лишь Шолохова. Трое – Бунин, Солженицын и Бродский – в момент присуждения награды были эмигрантами. Пастернака затравили и заставили отказаться от премии. Лишь спустя годы после смерти Бунина, Пастернака и Бродского, к ним пришла настоящая слава на родине. Этих пятерых всё же удостоили Нобелевской, а вот Льву Николаевичу Толстому (выдвинутому на эту премию в 1902 г.) в почетной награде было отказано. Нобелевский комитет убоялся политического скандала, после того как Русская православная церковь, власть которой, по сути, была выше императорской, предала писателя анафеме. Лишь один из эмигрантов-«нобелевцев» – Солженицын – вернулся в Россию, поверив «новой лубянской волне», и при жизни с лихвой насладился славой. Бродский, находясь в изгнании, считал, что без этого ниспосланного свыше испытания – изгнания с родины – вряд ли взошел бы на литературный oлимп. Его поклонники считают Бродского лучшим «русским» поэтом XX в. Евреи же гордятся, что он «нерусский», и отмечают самую высокую «процентную норму еврейской крови» среди нобелевских лауреатов. Христиане чаще вспоминают поэта перед Рождеством. Этот праздник Бродский любил и посвятил ему немало замечательных стихов.

«Полторы комнаты»

Бродский родился 24 мая 1940 г. в Ленинграде в еврейской семье, вполне лояльной по отношению к советской власти. Увлеченные всеобщей любовью к «вождю народов», родители назвали мальчика Иосифом. Отец был профессиональным фотографом, мать работала бухгалтером. Оба как могли «ковали победу» во время войны и в 1955-м были вознаграждены большущей комнатой в коммунальной квартире знаменитого «Дома Мурузи» на Литейном проспекте. Отсюда отправились когда-то в эмиграцию Мережковский и Гиппиус, в чем позже биографы нобелевского лауреата узрели некую мистическую связь.

Бродский, отделивший себе шкафами в родительском жилье 10-метровую «избу-читальню», много позже в эссе «Полторы комнаты» вспоминал об этой коммуналке с любовью: «Эти десять квадратных метров принадлежали мне, и то были лучшие десять метров, которые я когда-либо знал. Если пространство обладает собственным разумом и способно выказывать предпочтение, то возможно, что хотя бы один из тех десяти метров тоже может вспоминать обо мне с нежностью. Тем более теперь, под чужими ногами».

Уже в 15 лет из него выплеснулась непокорность духа. Иосиф ушел из 8-го класса школы, поступив работать на завод фрезеровщиком, и погрузился в книжное самообразование: «Начиналось это как накопление знаний, но превратилось в мое самое важное занятие, ради которого можно пожертвовать всем. Книги стали первой и единственной реальностью». В поисках жизненной точки опоры он перепробовал множество специальностей: «В шестнадцать лет я хотел стать хирургом, даже целый месяц ходил в морг анатомировать трупы». Прочтя сборник Бориса Слуцкого, начал «баловаться стишками». В 17 появилась первая публикация:

Прощай,

позабудь

и не обессудь.

А письма сожги,

как мост.

Да будет мужественным

твой путь,

да будет он прям

и прост...

Санитар, кочегар, фотограф, переводчик, техник-геодезист, исколесивший Якутию, Тянь-Шань, Казахстан, Беломорское побережье. В Якутске приобрел томик Баратынского: «Читать было нечего, и, когда я нашел эту книжку и прочел ее, тут-то я всё понял: чем надо заниматься. По крайней мере, я очень завелся, так что Евгений Абрамыч (Баратынский) как бы во всём виноват». Исследователи творчества поэта узрели и другую причину: «Из-за боязни растворить свою индивидуальность Бродский демонстративно предпочитает лирику Баратынского и Вяземского пушкинским традициям». Как говорится, им виднее.

Он интенсивно занялся самообразованием, изучая иностранные языки, факультативно слушая лекции по истории и философии в университете. Всё популярнее становились его собственные стихи, которые переписывали друг у друга его поклонники («Рождественский романс», «Шествие», «Пилигримы», «Одиночество», «Элегия», «Теперь всё чаще чувствую усталость…» и т. д.). Тогда же родились и «Стансы городу» («Да не будет дано умереть мне вдали от тебя...»). На магнитофонных лентах пошли гулять среди студенчества песни ленинградского барда Евгения Клячкина, нередко писавшего на стихи Бродского. Иосиф подружился с молодыми ленинградскими поэтами Евгением Рейном, Анатолием Найманом, Дмитрием Бобышевым. Влюбился в Марину Басманову и объявил ее своей невестой. Рейн познакомил поэта с Анной Андреевной Ахматовой, сразу выделившей Бродского из окружения и предсказавшей ему блестящее поэтическое будущее.

Опала началась с турнира молодых поэтов в ДК им. Горького в феврале 1960 г. Бродский читал «Пилигримов» и «Еврейское кладбище около Ленинграда». Его обвинили в национализме и на два года запретили публичные выступления.

«Тунеядец»

Завистники решили добить поэта, опубликовав в ноябре 1963 г. в «Вечернем Ленинграде» пасквиль «Окололитературный трутень». Авторы обвиняли Бродского в тунеядстве, «кладбищенски-похоронной тематике» стихов и даже «шили» ему (в связи со стихотворением «Люблю я родину чужую») планы измены Родине: «Этот пигмей, самоуверенно карабкающийся на Парнас, не так уж безобиден. Признавшись, что он „любит родину чужую“, Бродский предельно откровенен. Он и в самом деле не любит своей Отчизны и не скрывает этого. Больше того! Им долгое время вынашивались планы измены Родине… Надо перестать нянчиться с окололитературным тунеядцем. Такому, как Бродский, не место в Ленинграде…»

Это напоминало донос в прокуратуру, и друзья срочно увезли поэта в Москву. Новый год он встречал без невесты, а Басманову в новогоднюю ночь «бес попутал», и она согрешила с Димой Бобышевым, одним из ближайших друзей Бродского. Этот двойной удар – предательство невесты и друга – так потряс Бродского, что он довольно безразлично отнесся к неожиданному аресту в феврале 1964 г. («Это было настолько менее важно, чем история с Мариной – все мои душевные силы ушли, чтобы справиться с этим несчастьем»).

Первый суд и препровождение почти на месяц в «психушку» породили философские размышления: «Это самое важное – пространство, в котором находишься. Помню, когда мне было года двадцать три, меня насильно засадили в психиатрическую больницу, и само „лечение“, все эти уколы и всякие довольно неприятные вещи, лекарства, которые мне давали и т. д., не производили на меня такого тягостного впечатления, как комната, в которой я находился… Окна были на какую-нибудь восьмую меньше, чем должны быть. Это доводило меня почти до помешательства…» Психиатры всё же не сочли Бродского душевнобольным. Посему уже в марте затеяли второй суд, где его обвинили в тунеядстве. Допущенная на закрытый процесс Фрида Абрамовна Вигдорова, рискуя собственной свободой, вела стенограмму. Ее «Запись судебного разбирательства по делу И. Бродского» разошлась не только в СССР, но оказалась в зарубежных СМИ, дав мощный импульс правозащитникам вступиться за опального поэта.

«Тунеядца» приговорили к пятилетней ссылке в Архангельскую область и отправили отбывать наказание в Норинское. Навестивший его Яков Гордин позже написал: «Деревня находится километрах в тридцати от железной дороги, окружена болотистыми северными лесами. Иосиф делал там самую разную физическую работу… Он был приставлен к зернохранилищу – лопатить зерно, чтоб не грелось. Относились к нему в деревне хорошо, не подозревая, что этот вежливый тунеядец возьмет их деревню с собой в историю мировой литературы».

Навестили Бродского в ссылке Рейн и Найман, привезшие письмо от Ахматовой. Приехала примириться с Бродским бывшая невеста (в 1967 г. она родила от поэта сына, записав его Андреем Осиповичем Басмановым; семьи всё же не получилось; встретившись в Америке с взрослым сыном, Бродский был поражен несоответствием их душевных масштабов).

Стенограмма Вигдоровой оказалась мощным детонатором, и решением суда срок ссылки сократили до фактически отбытого (год и пять месяцев – Бродский писал о двух годах). Он вспоминал: «Я думаю, это даже пошло мне на пользу, потому что те два года, которые я провел в деревне, – самое лучшее время моей жизни…» В Норинском написано немало известных стихотворений. Среди них «Два часа в резервуаре» («Я есть антифашист и антифауст./ Их либе жизнь и обожаю хаос…»), «Новые стансы к Августе» («Здесь, захороненный живьем,/ я в сумерках брожу жнивьем,/ сапог мой разрывает поле…») и многое другое. Год 1965-й был отмечен и выходом в Нью-Йорке первой книги Бродского «Стихотворения и поэмы» (на русском языке).

Вернувшись из ссылки, поэт продолжал творить, пресекая при этом любые попытки редакторов (в том числе Б. Полевого – тогда главного редактора «Юности») «править» его стихи. Он по-прежнему дружил с опальной Ахматовой, а когда та умерла (в марте 1966 г.) – оказал ей последнюю услугу, добившись выделения «достойного места» на кладбище в Комарово (под Ленинградом).

Независимость Бродского всё больше напрягала власти, которые начали подготавливать его «добровольную» эмиграцию в Израиль. 4 июня 1972 г. его с одним чемоданом по сути депортировали из страны. Перед отъездом Бродский написал письмо генсеку Брежневу: «Уважаемый Леонид Ильич, покидая Россию не по собственной воле… я решаюсь обратиться к Вам с просьбой, право на которую мне дает твердое сознание того, что всё, что сделано мною за 15 лет литературной работы, служит и еще послужит только к славе русской культуры, ничему другому. Я хочу просить Вас дать возможность сохранить мое присутствие в литературном процессе, хотя бы в качестве переводчика…»

Нобелевская премия

Обращение Бродского к советским властям осталось без ответа. Его родителям Бродского не разрешили выехать к сыну (несмотря на усиливающуюся у него болезнь сердца). Не разрешили и ему самому приехать в Ленинград на похороны родителей (матери – в 1983 г., отца – в 1985-м). Это в значительной степени обусловило нежелание Бродского позже, когда позвали, посетить родной город.

Выдворенный из СССР с израильской визой, Бродский вскоре оказался в США, куда его пригласили работать. Здесь он начал писать на английском, проявив себя блестящим мастером эссе. В основном в те годы ему приходилось писать заказные статьи-предисловия к изданиям сочинений русских и западных классиков (А. Ахматовой, М. Цветаевой, У. Одена и т. д.). Были опубликованы новые сборники его стихотворений. Главными «героями» Бродского стали в основном две философские категории: Язык и Время. Поэт уже не был уверен, обретет ли когда-то вечный покой в родной земле: «…Не знаю я, в какую землю лягу./ Скрипи, скрипи, перо! Переводи бумагу» (1977).

Известность Бродского в США росла. В 1978 г. его избрали почетным членом Американской академии искусств. Однако и в эмиграции он остался непримиримым и вскоре вышел из Академии в знак протеста против избрания туда Евгения Евтушенко. В 1980-м Бродский получил американское гражданство. Вышли из печати его новые книги, а в 1986-м его сборник «Less than one» («Меньше чем один») был признан лучшей литературно-критической книгой года в США.

Кульминацией успеха стало присуждение Бродскому в 1987 г. Нобелевской премии по литературе («за всеохватное авторство, исполненное ясности мысли и поэтической глубины», как было сказано в официальном постановлении Нобелевского комитета). В возрасте 47 лет этой высшей награды не удостаивался еще ни один литератор.

В Нобелевской лекции Бродского и спустя 20 лет каждое слово злободневно. Например: «На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности и осязаемых практических выгодах для писателя, утверждение это вздорно… Только если мы решили, что „сапиенсу“ пора остановиться в своем развитии, следует литературе говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы…» Узревших в этих словах снобизм можно отослать к поэзии и прозе Бродского. Там всё доступно любому читателю, а читать книги Бродский призывал в той же лекции каждого: «Я не думаю, что знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста, но мне кажется, что в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная…»

Кстати, о возлюбленной. После тяжелой душевной травмы, нанесенной ему Мариной Басмановой, поэт долгие годы не мог поверить, что когда-то встретит новую большую любовь. Даже в сборник, выпущенный к его 40-летию в мае 1980 г., Бродский поместил стихи, посвященные Басмановой: «Ты, гитарообразная вещь со спутанной паутиной/ струн…». Но чудо произошло: в 1991 г. в Париже он познакомился с Марией Соззани, которая была много моложе его. Ее отец – итальянец, мать – из потомственных русских дворян. Недаром говорят, что браки даруют небеса. Они поженились, и в 1993 г. у них родилась дочь Анна Бродская, записанная на западный манер Анной Александрой Марией (Анна – в честь Ахматовой, Александра – в честь отца Бродского, Мария – в честь его матери). Поэту было отпущено всего лишь пару лет счастья, и он успел им насладиться.

Первый инфаркт настиг его в 1976-м, а спустя пять лет, после второго, пришлось делать операцию на сердце – аортокоронарное шунтирование. В 1987 г. – третий инфаркт. Можно было бы побороться с болезнью, перейдя в новые ритмы. Но это был бы уже не Бродский. Он продолжал работать на износ. Несмотря на категорические запреты врачей, непрерывно курил. Любил жену, дочь, Америку. Нью-Йорк стал для него в последние годы жизни родным городом. С удовольствием не только писал, но и преподавал. На Рождество уезжал в Венецию и написал о городе, напоминавшем ему родной Ленинград, пожалуй, свое лучшее эссе «Набережная неисцелимых» (1989 г.).

Нобелевского лауреата много раз приглашали приехать на родину. Он отказывался. Наконец в марте 1995 г. мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак, приехав в Нью-Йорк, заручился согласием Бродского, что тот посетит родной город. И всё же, дав в марте согласие, уже в апреле Бродский написал Собчаку письмо, где с извинениями отказывался приехать, пообещав позже уточнить дату приезда. Всё же Собчак своей властью присвоил ему к 55-летию звание почетного гражданина Санкт-Петербурга. Однако посетить родные пенаты Бродскому не было суждено: 28 января 1996 г. он умер от очередного инфаркта в Нью-Йорке, где его и похоронили.

«Остров мертвых»

Его вдова Мария Бродская знала о желании поэта быть погребенным в родном городе («На Васильевский остров я приду умирать…»), с годами явно утраченном. Знала она и о его любви к Венеции, где он 17 раз встречал Рождество. Она взяла на себя смелость перенести останки мужа в Венецию. Сразу возникли проблемы, где же захоронить поэта. В Венеции находится старейшее гетто Европы (о нем мы позже расскажем читателям). Еврейское кладбище на острове Лидо с XIV в. существует лишь как исторический памятник. С XIX в. захоронения проводят на Сан-Микеле, который называют «Островом мертвых». Самое большое здесь – католическое кладбище. Православная часть поменьше, однако там покоятся Стравинский и Дягилев. Есть небольшой протестантский (точнее, евангелический) участок. Там могила Эзры Паунда, американского поэта, которого в молодости переводил, но явно не жаловал Бродский (Паунда в 1948-м пытались судить в США за пропаганду фашизма, но сочли сумасшедшим и на 10 лет упекли в лечебницу, а в 1972-м похоронили в Венеции).

К католикам и православным некрещеных покойников «не пускают». Их приютил лишь евангелический участок, посему и прозываемый нередко «позорным кладбищем». Здесь покоятся протестанты, иудеи, атеисты и другие «недостойные». Сюда перезахоронили и Бродского. К могиле Бродского приносят не только цветы. Трогательно видеть в небольшой вазе записки с переписанными от руки стихами поэта. Добрая память о нем ныне – в огромных тиражах его произведений, в книгах воспоминаний друзей. По крупицам собирают киноматериалы.

Мария Бродская растит Анну, и распоряжаться авторскими правами ей не под силу. Она поручила это Фонду Бродского, который возглавляет американка, много лет работавшая литературным секретарем поэта. Хвала Фонду, следящему, чтобы его наследие не стало достоянием нечистоплотных людей. Однако в последние годы Фонд приобрел недобрую славу тормоза и на пути достойных кинорежиссеров, стремящихся рассказать о жизни великого поэта. Недавно Фонд пригрозил судом документалисту Фокиной. Теперь те же фильтры пытается преодолеть Андрей Хржановский, снявший большой фильм о Бродском и перед обращением в Фонд нижайше цитирующий поэта: «…Но пока мне рот не забили глиной,/ из него раздаваться будет лишь благодарность».

Главный транспорт островной Венеции – вапоретто, небольшой теплоход, аналог речных трамваев. Набережной, обозначенной воображением поэта в знаменитом эссе («Набережная неисцелимых» – Fondamenta degli incurabili), сегодня в Венеции не существует. Однако при упоминании слова «инкурабили» местные жители укажут на «больницу неисцелимых», от причала возле которой вапоретто за несколько минут доставит любого на Сан-Микеле. Там, рядом с указателями, как пройти к могилам Стравинского, Дягилева, Паунды, чья-то заботливая рука вывела фломастером по-русски: «К Бродскому». Разыскав «позорное кладбище», найти могилу Бродского легко: она всегда усыпана свежими цветами. Здесь и ритуальные камешки (положенные на памятник по еврейскому обычаю). На лицевой стороне надгробия фамилия и имя (по-русски и по-английски), даты жизни, а на тыльной стороне – надпись по-латыни: «Со смертью всё не кончается».

Феликс Гимельфарб