Десять лет иммиграции

Размышления негалахического еврея

Санкт-Петербург. Дождливое ноябрьское утро 1997 г. Я уезжаю в Германию по еврейской эмиграции. Думаю – навсегда. Перестало существовать Балтийское морское пароходство – одно из крупнейших в стране, – в котором я проработал 43 года сначала младшим механиком, позже стармехом судов заграничного плавания, затем начальником одного из отделов пароходства. Уезжаю в Хельсинки, а оттуда – на пароме в Любек. Морской ветер и ровный гул судовых машин приносили успокоение и уверенность в правильности выбранного решения.

В Германии мне было предписано жить в земле Бранденбург. Сначала общежитие на 20 семей в деревне Ферх, в прекрасном комфортабельном особняке на берегу большого озера, в часе езды от Потсдама. Говорят, что здесь была загородная резиденция Штази. Кругом сосновый лес, зверье непуганое разгуливает, и недалеко городок Капут, где жил великий Эйнштейн.

Сегодня, по прошествии многих лет, вспоминая о первых месяцах иммиграции, благодарю судьбу, что она уберегла меня от жизни в шумных и многолюдных еврейских общежитиях. От бесконечных разговоров их обитателей о жизни «там» и «здесь», от тайных, за задернутыми пыльными занавесками, встреч с активистами, сбивающих постояльцев в новые еврейские общины и ветеранские организации, с теми, кто теперь при хождении по социальным ведомствам носит свою национальность как знамена, как боевые ордена.

Я узнал о Германии 22 июня 1941 г. Солнечный, теплый день. Мне девять лет. И тревожный голос диктора: «Гитлеровские войска без объявления войны вторглись на территорию нашей Родины…» Такие же пацаны, как я, размахивая прутиками-саблями, бежали и кричали: «Ура! Война!» Я орал громче других: «…от тайги до британских морей Красная армия всех сильней!» Какой-то мужчина, проходя мимо, дал мне хорошую затрещину.

А потом была затемненная Москва, вой сирен воздушной тревоги, бомбы-зажигалки на крышах домов, которые мы, мальчишки, сбрасывали на землю. Пришла первая холодная и голодная военная зима. По ночам я отрывал доски от заборов для печки-буржуйки, обогревавшей нашу комнату, на ней же мама жарила оладьи из мороженной картошки. А летом 1944 г. я стоял среди тысяч безмолвных москвичей на Садовом кольце, по которому шли пленные немецкие солдаты с генералами впереди.

Сухонькая, в круглых очках, школьная учительница немецкого языка Эмилия Карловна осторожно входила в класс: «Гутен таг, киндер!» На нее смотрели 30 пар неприязненных детских глаз. Эмилия Карловна молча стирала с доски фашистскую свастику, и даже у меня, выучившего за три года одну единственную фразу: «Анна унд Марта фарэн нах Анапа баден», в журнале стояла твердая тройка.

Что мы, тринадцатилетние, знали тогда о страшной войне? То, что показывали в победных кадрах кинохроники и художественных фильмах с глупыми фашистскими генералами и мужественными советскими разведчиками? Мы видели безногих солдат на деревянных тележках с орденами Славы на засаленных ватниках, просящих милостыню у колхозных рынков и церквей. Потом их не стало. Оказалось, что всех калек родная партия отправила на остров Валаам, что посреди Ладожского озера, дабы своим увечьем они не мозолили советским людям глаза.

Прошло девять лет после войны. Наш пароход «Аскольд» пришел в Киль на ремонт, и я своими глазами впервые увидел побежденную Германию. Город поразил меня ухоженностью. Среди рабочих судоремонтного завода было много бывших солдат, недавно возвратившихся из сибирских лагерей. Они хорошо говорили по-русски, помогали нам как переводчики, угощали пивом и шнапсом и с благодарностью вспоминали русских женщин, бросавших им за колючую проволоку махорку и хлеб.

На моем юбилее, за праздничным столом в Еврейской общине Потсдама, ее руководители вместе с подарками и цветами вручили мне запаянное в пластик удостоверение под № 001 «Друг общины». Видимо, так они отметили мою многолетнюю работу под флагом еврейской общины. Я организовывал встречи с заезжими российскими знаменитостями, выступал на презентациях своих новых книг, проводил в городском дворце традиционные российские праздники для иммигрантов.

Международное удостоверение под № 007 имел Джеймс Бонд. Оно давало ему неограниченные права быть беспредельно жестким в борьбе с врагами и безмерно щедрым с друзьями и женщинами.

Явных врагов у меня, кажется, нет. Хотя после некоторых моих статей в берлинскую редакцию приходят «разоблачительные» письма о моей биографии «ярого антисемита», состряпанные с «привлечением источников» в России и Германии.

С женщинами у меня проблем нет, может быть, только то, что их было слишком много в моей жизни? А плохо ли это?

У кого удостоверение круче – у меня или у Бонда? Еще не проверял. Попробую со своим удостоверением пробраться на закрытое для таких, как я, общее собрание общины. Однажды даже аккредитации трех берлинских газет, в том числе и «Еврейской газеты», не помогли.

– Пусть не задает вопросы, он не член общины, – истошно кричал один.

– Он не еврей по Галахе, – поддакивал ему другой, законопослушный знаток еврейской истории. – Женатый на славянской женщине и имеющий от нее детей.

Я сразу вспомнил деревню Ферх. Большинство проживающих в этих общежитиях носили славянские фамилии. Многие стали евреями по Галахе только при оформлении документов на переезд в Германию. Я не осуждаю их.

Представительство всех евреев в Германии – так сформулирована главная задача Центрального совета евреев в Германии на официальном сайте в Интернете. Важнейшим направлением деятельности Совета является укрепление взаимопонимания между евреями и неевреями. А кто я?

– По их классификации ты – недоевреец, – разъяснил мне один толкователь условностей еврейской жизни в Германии.

ЦСЕГ, этот орган с таинственными обязанностями своих членов, на протяжении многих лет склонял немецкие власти к приему только евреев по Галахе. Выросшие в послевоенной Европе немецкие, бельгийские, польские евреи, члены президиума ЦСЕГ не имели в паспорте «черной» метки в пятой графе и не знали, что такое 5-процентная квота при поступлении в высшие учебные заведения или в служебной карьере.

Слава Б-гу, власти оказались мудрее.

Над моим рабочим столом в Потсдаме весит любительская фотография отца. Отец в моей жизни занимал особое место, хотя виделись мы редко. Уберегая меня от соблазнов улицы в послевоенной Москве, он увез меня в Херсон, и я поступил в старейшее в стране мореходное училище. Отец хорошо говорил по-французски и читал стихи Виктора Гюго и Поля Элюара в оригинале. Во время наших коротких встреч, расспрашивая меня о плавании в заморских странах, он ласково корил: «Балда же ты, сынок! Выучил бы как следует два иностранных языка».

Отец родился в еврейском местечке под Витебском, в Белоруссии. Совсем молодым ушел в революцию, учился в Институте красной профессуры в Москве и там познакомился со своей первой женой Эстер Меламед, личной шифровальщицей наркома иностранных дел Советской России Георгия Чичерина. Отец несколько лет работал во Франции, но очень мало и неохотно рассказывал об этом времени. Эстер неожиданно умерла, оставив на руках отца восьмимесячную Майю, мою старшую сестру. В детском санатории отец познакомился с медсестрой Марией, моей мамой.

1937 г. Отец – парторг ЦК рыбопромысловых комбинатов Аральского моря. На всю жизнь я запомнил ту ночь, когда к нам приехал друг отца, начальник местного НКВД.

– Нема, у тебя есть полчаса на сборы. Я своей властью остановлю за Аральском поезд, идущий в Москву. Утром вас всех могут расстрелять. А потом была война, и родную сестру моего отца, Сару, повесили на площади Витебска с табличкой на груди: «Юде».

Со старой фотографии на меня, сегодняшнего, сквозь десятилетия строго смотрит моя молодая мама, прижимая меня, двухлетнего, к своей груди. Моя русская мама была очень сильной и в свои 85 лет всё делала сама, когда я из очередного плавания приезжал к ней в гости в Москву. Она любила поговорить о политике и, помогая обиженным, писала гневные письма в высокие партийные инстанции, с гордостью ставя рядом со своей подписью номер партийного билета, выданного еще в годы революционного безумия. По праздникам откуда-нибудь из Атлантики я посылал ей поздравительные радиограммы с пожеланиями здоровья и всегда неизменно добавлял: «…дай Бог, чтобы мне хотя бы немного досталось от твоей материнской силы!»

Конечно же, силы, заложенные с молоком матери, во многом предопределяют физические, да и душевные возможности человека, но в жизни некоторых людей встречаются события, происходящие за гранью возможного. Мне показалось, что, побывав несколько раз на грани жизни и смерти, я имею право рассказать и о своей судьбе.

1994 г. Я приехал в Израиль по туристической путевке. Вечный город Иерусалим. Я стоял на площади перед Стеной Плача среди сотен таких же, как я, туристов, приехавших со всех концов планеты. Постепенно разноязычный гомон затих. Повинуясь какой-то неведомой силе, я подошел к Стене и положил ладони на ее древние камни. Рядом со мной стояли другие мужчины, что-то беззвучно шепча. Потом они бережно вставляли исписанные клочки бумаги в расщелины между плитами.

«Я не знаю, как к Тебе обращаться, Всевышний… Но прошу Тебя, дай мне дожить до 2000 г. Спасибо» – эти слова я как-то неожиданно написал на бумаге, и сложенный вчетверо лист лег в расщелину Стены.

Через год я перенес тяжелейшую онкологическую операцию. Прощаясь, хирург Николай Симонов, сын известного актера театра и кино, задержал мою руку: «Будь здоров, моряк. И благодари своего Бога».

1998 г. Немецкий хирург д-р Энгельман держал в руках мое измученное сердце. Господь снова помог мне, и я вновь увидел краски осеннего леса и дочь, прилетевшую из Санкт-Петербурга. В берлинском аэропорту Шёнефельд Маша, прижимаясь к моей груди и вслушиваясь в четкое постукивание отремонтированного сердца с новым итальянским клапаном, радостно рассмеялась: «Как часы, папа!»

Прошел 2000 г., и я попросил знакомых положить в Стену Плача очередное послание: «Всевышний! Ты уже дважды спас меня. Как мне отблагодарить Тебя? Наверное, добрыми делами. Не знаю, можно ли еще раз обращаться к Тебе с такой же просьбой? И, если такое позволительно, дай мне дожить до 2005 г., а если сочтешь возможным, то прибавь еще немножко. Была средина 2005 г., и я в третий раз обратился ко Всевышнему: «Всевышний, Ты спасаешь меня от смерти, даешь силы, счастливую жизнь не только мне, но и прекрасной женщине, ниспосланной мне свыше, ее детям, моим дочерям и внучке. О добрых делах не принято говорить громко, и я выполняю обещание, данное Тебе. Приближается черта, до которой я просил Тебя в очередной раз продлить мне жизнь. Помоги! Спасибо. Игорь Черняк».

Наступила осень 2005 г., и я вновь оказался на операционном столе. Три бригады врачей под руководством доктора Граухана в Берлинском сердечном центре 11 часов вытаскивали меня с того света.

Мои дочери остались в Петербурге, а моя семейная жизнь в Германии не удалась, и я вновь оказался в «одиночном плавании». Поверьте, и на этот раз помог Всевышний. Делаю пересадку на берлинской станции Wannsee. Из встречного поезда выходит женщина, молодая, стройная… С тех пор и не расстаемся.

Десять лет эмиграции теперь уже не в чужой для меня стране. Свой очередной день рождения я встречаю в берлинской клинике Paulinenkrankenhaus после сложной, уже третьей в Германии, операции на сердце. Ее провел берлинская знаменитость – профессор Пазич. Утром вместе с порцией таблеток мне принесли поздравительную открытку и подарок. Германия давно уже стала для меня доброй и заботливой мачехой.

Жизнь продолжается!

Игорь Черняк