«Я понимаю, что я делаю, и отвечаю за это»

Гость «ЕГ» – театральный режиссер Иосиф Райхельгауз

Небольшие предисловия к книге Иосифа Райхельгауза «Не верю» написали несколько известных людей. Вот только два отрывка из них. «Иосиф Райхельгауз – ненормальное явление в нашей театральной жизни. Когда вокруг раздавались жалобы и стоны о гибели искусства, крушении театра, непреодолимых экономических трудностях, он не говорил ничего – он делал! Делал театр! И сделал так, что сегодня „Школа современной пьесы“ – значительное явление в театральной жизни страны, что свободных мест там просто не бывает. Это получилось потому, что он – талантливый человек, умеющий делать дело» (А. Чубайс).

«Иосиф Райхельгауз – пример того, что не бытие определяет сознание, а наоборот, сознание определяет бытие. Театр „Школа современной пьесы“ родился в его голове. И вот теперь это реальность, которая является частью Москвы. Это радостно. И это из того немногого, что примиряет меня с новыми временами» (С. Юрский).

– Иосиф Леонидович, все мы родом из детства. Ваше детство ведь прошло в еврейском колхозе под Одессой?

– Не совсем так. Мы жили в Одессе, а в этом еврейском колхозе, к слову, имени революционера Иванова, мой дедушка был председателем, и я гостил у них во время каникул.

– Вы знаете свое генеалогическое дерево?

– Про родителей отца я уже сказал. А родители мамы погибли, когда разбомбили эшелон, в котором они ехали в эвакуацию. А мама, которой было 15 лет, осталась с младшей сестрой в живых. Меня и назвали Иосифом в честь этого дедушки.

– Значит, вы – одессит. Еврей из Одессы – это национальность или диагноз?

– Да еврей может быть откуда угодно. Но Одесса – это уникальный город, население которого представляет собой сплав из людей различных национальностей. Отсюда и родилась особая нация – одессит.

– Вы член Всемирного клуба одесситов?

– Да, и даже вхожу в какое-то там начальство этого клуба. Я очень много общаюсь и с самой Одессой, и с одесситами. Недавно по приглашению мэра Эдуарда Гурвица я был в Одессе, где отмечали 213-ю годовщину основания города. Я отдал Гурвицу благодарственное письмо, где сказано, что Одесса, наверное, единственный город в постсоветском пространстве, в котором не осталось ни одного наименования улиц, связанного с революционерами, ни одного памятника им. Последний памятник потемкинцам заменили памятником Екатерине, имевшей отношение к основанию Одессы.

– В свое время в Ленинграде, работая рабочим сцены в БДТ, вы учились в различных институтах, но не в театральных. Почему?

– Я и в театральном учился. Меня оттуда выгнали за профнепригодность. С режиссерского факультета Института культуры я сам ушел. Немного учился в университете, а потом закончил ГИТИС уже в Москве. Вообще, я учился там, где мне было интересно, и там, где меня хотели учить.

– Как-то вы сказали: «Я вполне мог бы заниматься чем-то другим: строить дом, водить машину, быть техническим руководителем». Почему же вы занимаетесь режиссурой?

– Во-первых, режиссура всё это как-то соединяет. А во-вторых, я всем этим и занимаюсь. И дом строю. Очень хороший, функциональный, большой. И участвую в автогонках регулярно. Я вообще пытаюсь заниматься «мужскими» делами.

– Шекспир сказал: «Весь мир – театр, и люди в нем актеры». А режиссеры – кто?

– Режиссеры – это боги на земле. Они сочиняют этот мир, сочиняют другую реальность, которая соотносится с той, что за окном, но она собственная, и в ней всё так же реально, буквально и мотивировано.

– С 1977 г. вы вместе с Анатолием Васильевым и Борисом Морозовым были членами режиссерской коллегии Театра им. Станиславского. Вас считают зачинателями «новой волны» в театральной жизни. Ваши работы изучаются теперь как знаменательный период истории советского театра. Что вас привело к этой «волне»?

– Мы вместе с Васильевым окончили ГИТИС у замечательных педагогов Андрея Алексеевича Попова и Марии Иосифовны Кнебель и, еще будучи студентом, я поставил в Одессе пьесу А. Арбузова «Мой бедный Марат», а Васильев в Москве – его же пьесу «Сказки старого Арбата». После чего Арбузов нас полюбил и пригласил на свои Высшие литературные курсы, где учились тогда еще никому не известные Л. Петрушевская, В. Славкин, А. Казанцев, А. Кучаев и другие. И мы, режиссеры, окунулись в литературу, стали ее читать, понимать и даже создали свою «Вторую Арбузовскую студию». Мы начали первыми ставить спектакли этих авторов. Я вообще горжусь тем, что из более чем 80 поставленных мною пьес современных драматургов около 50 я поставил первым. Это очень почетно и интересно.

– У вас было два периода работы в «Современнике». Что для вас этот театр и люди его?

– Меня пригласили работать в «Современник», когда я еще не окончил ГИТИС. Мне очень повезло, что Галина Волчек и Олег Табаков позвали никому не известного мальчика с фамилией Райхельгауз. Я там много и интересно работал, на первом этапе – лет восемь. Часто ошибался, потому что был неумелым, самоуверенным, но приобрел огромную школу. Там были потрясающие, те еще «старые» артисты. Я работал с замечательным художником Давидом Боровским. И сейчас я могу по достоинству оценить Галину Волчек, которая была и есть выдающимся главным режиссером театра.

Второй период был, когда они меня, безработного и отовсюду гонимого, просто спасли. Поэтому я к «Современнику» отношусь как к дому, семье, как к месту, которое не подлежит критике.

– Ваш сегодняшний театр называется «Школа современной пьесы». Ну «современной пьесы» – это понятно. А почему – «школа»?

– Первоначально этот театр был открыт Анатолием Васильевым, который назвал его «Школа драматического искусства». Мы хотели создать с ним такой «класс современной пьесы». Это, к сожалению, не случилось, но театр сохранился. Многие не понимают, зачем зрителям идти в «Школу». Если не понимают – пусть не идут. Но театр работает уже 19-й сезон, и, я думаю, театральным людям ясно, зачем сюда идти и чему учиться.

– Один из критиков назвал ваш театр «театром веселого ширпотреба». Как вам это?

– Во-первых, критики тоже разные бывают. В том числе и те, которые ничего не умеют, кроме как критиковать. Но если автор этих слов хотел меня «ширпотребом» обидеть, то ему это не удалось. Когда-то Станиславский и Немирович-Данченко решили создать «народный общедоступный театр». Может быть, сейчас понятие «общедоступный» и есть – «для широкого потребления»? И мне хотелось бы, чтобы разные люди находили в этом театре ответ на вопрос, кто они такие, куда они двигаются.

– В «Школу современной пьесы» может прийти любой человек и предложить себя в качестве артиста, режиссера, работника сцены и т. д. Каковы критерии вашего отбора?

– Я разговариваю со всеми, кто сюда приходит – будь он школьник или пенсионер, – если человек театру интересен, если он приносит что-то интересное другим. Бывает, я выпускаю на сцену не артистов. Скажем, телевизионных ведущих Александра Гордона, Феклу Толстую. Играла у нас балерина Людмила Семеняка. Я люблю, когда люди сами по себе объемные, представляющие художественную ценность, которую они доносят до зрителей. Мне очень важно, чтобы артист имел собственное, кроме драматургического и режиссерского, содержание.

– А есть актеры, которых бы вы хотели пригласить, но они не соглашаются?

– Конечно, есть. Но есть и такие, которые хотели бы у нас выступать, но я им этого не даю. В том числе и знаменитые. И бывало, что они играли у нас, но я с ними расставался. Потому что прежде всего меня интересует ансамбль, а не солисты.

– А что такое, по-вашему, «звездный» актер?

– Мне не очень нравится это выражение. Такой актер привлекает к себе большое количество зрителей. Иногда – талантом, а иногда – раскручиванием.

– А почему вы считаете, что профессия актера провоцирует дремлющие в человеке отрицательные качества, что хороший артист не может быть хорошим человеком?

– Это серьезный разговор. К сожалению, наша профессия, эксплуатация собственного опыта, организма провоцирует проявление не самых лучших человеческих качеств. Поэтому мне кажется, что есть обратно пропорциональная зависимость человека нравственного и человека театрального.

– Театр должен иметь постоянную труппу или вы сторонник антрепризы?

– Я убежден, что антреприза в том диком виде, в каком она возникла в России, практически себя изжила. Она должна приобрести цивилизованный вид, такой, как на Западе. Когда высококвалифицированный продюсер приглашает для одного спектакля крупного мастера-режиссера, хорошего художника, выдающихся актеров. То есть этот проект готовится по всем законам театрального производства. Тогда такой «проектный» театр может стать высокохудожественным. А сегодняшняя антреприза – это выколачивание денег.

– По вашему мнению, ваш театр старается доказать свою состоятельность прежде всего себе. Почему?

– Артисты и режиссеры хорошо знают, что делают, чего стоит их творчество. И им самим в первую очередь понятно, какой спектакль получился – хороший или плохой. А когда нам самим всё понятно, то не стыдно это и зрителям предъявить.

– Актеры могут полемизировать с вами?

– Во время репетиции – естественно. Актеры – мои ученики и товарищи, и когда мы сочиняем спектакль, мы договариваемся. Хотя, конечно, последнее слово остается за мной. Артист в своем узком сегменте спектакля многограннее режиссера, который может предложить только общую конструкцию. В последние годы стало популярным, когда режиссер сам пишет пьесу, ставит ее, пишет музыку и еще и сам играет. Это сильно обедняет спектакль. Театральное дело – коллективное. Оно зависит он каждого сопричастного человека.

– А правда ли, что ваш театр собирает все рецензии на его спектакли?

– Правда. Мы и их собираем, и интервью, и записи спектаклей. У нас специальная группа занимается анализом. И есть предвзятые критики, которых мы принципиально не приглашаем на свои спектакли.

– Вы поставили «Чайку» Чехова в трех вариантах. Почему именно ее?

– Так случилось. Началом была чеховская «Чайка». Потом «Чайка» Бориса Акунина – уже в другом варианте. И наконец, оперетта на музыку А. Журбина – тоже другой жанр. Бывает, мы показываем в течение 12 часов подряд все три спектакля одним составом труппы, с одной постановочной частью. Это уже вошло в «Книгу рекордов России» и даже в «Книгу рекордов Гиннесса».

– Вы сами делаете инсценировки. Не доверяете драматургам?

– Инсценировки я делал для «Современника», для других театров, но ни одной, за исключением «Чайки», – для своего. Это принципиально. Наш театр – театр премьер, где пьеса идет в первый раз. И наш репертуар нигде не повторяется.

– Почему в классических пьесах, скажем, в «Горе от ума» и «Ревизоре», много действующих лиц, а в современных – мало?

– Причины разные. Сегодня пришла рыночная пора и все экономят – на костюмах, реквизите. И даже на количестве действующих лиц. Но многое зависит от режиссера. Я ставил спектакль в Одессе по пьесе, где было два персонажа, а на сцене играли 18 актеров. Недавно я прочитал пьесу Иона Друцэ, в которой действующие лица были перечислены на двух страницах.

– Почему, имея свой театр, вы ставите спектакли в других?

– Сейчас я делаю это очень редко. В основном за рубежом: в Америке, Израиле, Турции. Причем во время своего отпуска. И чаще всего я ставлю там то, что не могу или не хочу ставить в своем театре. Это в основном классика.

– Известно, что Анатолий Эфрос любил репетиции не меньше, чем спектакли. А вы?

– По-моему, процесс всегда интереснее результата. Строитель построил дом, и что дальше? Композитор сочинил песню и, бывает, она уже не интересна ему. Репетиция – это строительство спектакля.

– Какова роль музыки в драматическом театре?

– Большая. Я на эту тему читаю целый цикл лекций студентам режиссерского факультета. Ее роль не меньше других компонентов, из которых складывается спектакль.

– Если оценивать кратко: сегодняшнее состояние театральной жизни в России скорее со знаком плюс или минус?

– С огромным плюсом! За последние годы открылись десятки новых театров. И не только в столицах. Ни в одном городе мира нет столько театральных вузов, как в Москве. Сегодня Россия вышла в цивилизованный театральный мир. И что радует, у нас огромное количество талантливых театральных людей. Режиссеров, артистов, сценографов. На всех международных фестивалях Россия широко и хорошо представлена.

– Тогда почему же вы считаете, что есть театры, которые надо закрыть?

– Не мое дело критиковать коллег, но скажу, что есть театры, которые изжили себя, есть театры, которыми руководят актеры, хотя это совсем другая профессия. И театры эти стали местом бессмысленным.

– Вы ревнивы к успехам других?

– Когда я вижу успех С. Жиновача, П. Фоменко, А. Васильева или К. Гинкаса, то есть успех серьезного, глубокого театра, то я очень радуюсь, понимая, что тем самым мои коллеги поднимают уровень нашего дела. А когда я вижу, скажем, успех низкопробной французской пьесы, давно отошедшей, но во имя денег собравшей несколько известных актеров, или когда несется мат со сцены, то я огорчаюсь, не более того.

– Как режиссер вы сняли более 10 телефильмов. Вы удовлетворены ими?

– К сожалению, последнее время я ничего не снимаю, хотя есть очень интересные предложения. Просто нет времени: театр, педагогика, книги. А из снятого чем-то удовлетворен более, чем-то – менее.

– Вы – профессор ВГИКА и ГИТИСа. А разве режиссер театра не отличается от режиссера кино?

– Безусловно, отличается. В мировой практике есть примеры, когда известные театральные режиссеры-профессионалы снимали замечательные фильмы. Скажем, И. Бергман, а у нас – А. Эфрос, А. Васильев, П. Фоменко. Обратных примеров я почти не знаю.

– С 2000 г. вы читаете в ГИТИСе цикл «История и теория режиссуры». Вы увязываете теорию с практикой?

– Конечно. Несколько лет я читал этот курс в РГГУ искусствоведам, поэтому это был относительно теоретический курс. А поскольку его фактически нет, я читал его, что называется, «из головы». Но, естественно, опирался на опыт своих коллег, наших учителей. А в ГИТИСе я преподаю практическую режиссуру.

– А правда, что Виктор Шендерович был вашим студентом? И как он вам?

– Когда я работал в «Современнике», Олег Табаков открыл свою студию, и мы преподавали там. Среди студентов был и Виктор. У нас очень хорошие взаимоотношения. Он запомнился мне своей пластикой, и потом мы даже вместе делали спектакли, где Шендерович ставил сценическое движение.

– Вы являетесь автором художественных, мемуарных, публицистических произведений, которые печатаются в газетах и журналах не только России, но и многих зарубежных стран. Это ваше хобби или одна из сторон творческой деятельности?

– Сколько я себя помню, я всегда что-то писал. А потом, любой режиссер обязан как знать законы изобразительного искусства и музыки, так и уметь писать. Естественно, это не основная моя профессия, но пишу я с удовольствием. И горжусь тем, что мою последнюю книжку «Мы попали в запендю» уже переиздали несколько раз. В ней 150 театральных баек. Сейчас пишу несколько необычную книгу. Я занимаюсь гонками по бездорожью на совершенно различных машинах – квадрациклах, мотоциклах, снегоходах и других. Вот о нескольких наших экспедициях и будет эта книга – «Прогулки по бездорожью». Отрывки из нее уже есть в печати.

– Почему одна из ваших книг называется «Не верю»? Это экивок в сторону Станиславского?

– Да нет. Просто я говорю в ней, что не верю в то, что сам себе не могу объяснить. И очень завидую людям, верящим в противоположное.

– Вы веселый человек, и книжки ваши тому подтверждением. А если бы про вас сказали «толстый и веселый парниша», вы бы обиделись?

– Да нет, что вы! Я не знаю, насколько я веселый, но толстый – это точно.

– Вы так «вкусно» смеетесь. Что вас может рассмешить?

– Скорее всего, та ситуация, в которую я попадаю сам. Хотя то же может и огорчить. Мой любимый жанр – трагифарс.

– Ваша жена Марина Хазова – актриса театра «Современник». А чем занимаются ваши дочери?

– Мы женаты уже 30 лет, у нас две дочери, хотя я люблю детей и хотел бы иметь их побольше. Но уже поздно, теперь хочу много внуков. А дочерьми своими я очень доволен и горжусь ими. Старшей, Маше, 25 лет. Oна заканчивает ГИТИС и уже преподает там сама. Она художник более трех десятков спектаклей в разных городах и странах, член Союза художников, у нее много выставок, книг, плакатов. А младшая, Саша, закончила школу и, пройдя большой конкурс, поступила в МГУ на отделение русской филологии. Два года она круглосуточно готовилась, да и сейчас работает очень много. Для меня это весьма отрадно.

– Ваш отец, полный кавалер ордена Славы, во время войны расписался на Рейхстаге? А как вы относитесь к Германии?

– Моя мама, попавшая в бомбежку при эвакуации, в которой погибли ее родители, как-то сказала, что она ни за что не поехала бы жить в Германию. У меня же к Германии отношение как цивилизованной демократической стране. Наш театр неоднократно выступал там. Мы дружим с одним из боннских театров.

– 12 июня 2007 г. вам исполнилось 60 лет. Всё-таки пенсионный возраст… Вы чувствуете это?

– Физически – нет, а психологически очень неприятно. Бывает, что и в зеркало не хочется смотреть.

– Вы верите в судьбу?

– Я же уже сказал, что книжку свою назвал «Не верю». Я знаю, что я – часть огромного, непознаваемого пространства, в котором правит некий закон. Я не могу жить вне закона. Невозможно предугадать, что с тобой случится. Хотя я считаю, что в том пространстве я способен решать проявление своей жизни. Я понимаю, что я делаю, и отвечаю за это. Уверен, что каждый человек достоин своей жизни. И я в том числе достоин своей семьи, своей работы, своих книжек…

– Вы экстремал: прыгаете с парашютом, гоняете на квадрацикле, преодолеваете водопады. Что бы вам хотелось еще такого «остренького»?

– Это слово ко мне не подходит. Я стремлюсь не за «остреньким» и не за экстремальным. Например, после работы, где-то в час ночи, я сажусь в машину и еду 40 км до своего дома. Хотя у меня есть шофер, машину я веду сам – такая езда приводит меня в комфортное состояние. Я люблю строить дом, ухаживать за садом, занимаюсь гонками. Хотя всё это не имеет отношения к театру, но наполняет мою жизнь.

– Ваш театр работает в помещении ресторана, который в середине ХIХ в. открыл знаменитый кулинар Оливье, автор известного всем салата. А вы что предпочитаете?

– Мои любимые блюда – морские. Вероятно, сказывается одесское происхождение. И в последнее время, поездив по Европе, я стал уважать различных «морских гадов». А вообще-то я ем всё, хотя стараюсь теперь не переедать. И выпить могу себе позволить. А вот курить и сам не люблю, и не терплю, когда кто-то курит.

– Иосиф Леонидович, задайте сами себе вопрос и ответьте на него.

– К большому сожалению, вопросы, на которые я хотел бы получить ответы, их не имеют. Последнее время я много думаю о перспективе жизни, о пределе, о том, что можно, чего нельзя, что стоит делать, а что – нет… Я задаю себе вечные вопросы человека: во имя чего? откуда я? куда я и зачем? Они кажутся банальными, но остаются, к счастью, без ответа. Иначе не имело бы смысла жить.

Беседовал

Григорий ПРУСЛИН