«Несвоевременные мысли» советского классика
Политическая публицистика Горького времен русской революции
Казалось бы,
странно представлять русскоязычному читателю Максима Горького. Ну кто же из
учившихся в советской школе не знаком с творчеством этого «буревестника
революции», отца социалистического реализма, главного «инженера человеческих
душ», создавшего и возглавившего Союз советских писателей?! Кто не читал его
автобиографическую трилогию «Детство», «В людях», «Мои университеты», не
знакомился еще по школьным хрестоматиям с романтическими воспарениями его
ранних новелл вроде «Старухи Изергиль» и «Макара Чудры», c его знаменитым
«Человек – это звучит гордо!», произнесенным на дне жизни? Другое дело, что
была еще четырехтомная «Жизнь Клима Самгина», эта энциклопедия русской жизни,
беспощадное исследование образа русского интеллигента, – с моей точки зрения,
лучшее, что он написал. Много чего было в жизни этого сложного человека – и
литературных произведений разного уровня, и извивов политической судьбы. Это
ведь он напечатал в 1930 г.: «Если враг не сдается, его уничтожают», это он
ездил на Соловки, освящая своим авторитетом великого гуманиста систему
советских концлагерей и, словно не замечая, не желая замечать ужаса сталинского
террора, братался с чекистами, редактировал сборник восторженных статей
«Беломоро-Балтийский канал». Правда, и сам, вернувшись из-за рубежа, оказался в
ловушке, в золотой клетке, где, он понимал, если что не так – убьют. И ведь
убили-таки, скорее всего, отравили – такова, во всяком случае, одна из версий его смерти.
Был в жизни Алексея Максимовича один не столь хорошо известный российскому читателю этап. Он являлся соредактором демократической газеты «Новая жизнь», выходившей в Петрограде с апреля 1917-го по июнь 1918 г., пока ее не закрыли большевики. Статьи Горького, из номера в номер публиковавшиеся в этой газете, представляют собой летопись первого года русской революции, пропитанную противоречивыми чувствами – ужасом, гневом, страхом, надеждой и горечью. Эти статьи вошли в сборник «Несвоевременные мысли», изданный в 1918 г. в Берлине и Петрограде, а в 1990-м, в период перестройки, пришедший к русскому читателю снова.
Читая «Несвоевременные мысли» через 90 лет после того, как они были высказаны, невольно задумываешься над тем, что это дежавю. Бичуя свой народ, Горький пишет в 17-м: « Мы, Русь, – анархисты по натуре, мы жестокое зверье, в наших жилах всё еще течет темная и злая рабья кровь – ядовитое наследие татарского и крепостного ига – что тоже правда. Нет слов, которыми нельзя было бы обругать русского человека, – кровью плачешь, а ругаешь».
Обратите внимание на это – «кровью плачешь, а ругаешь». А разве не кровью плачешь, глядя, как в показанном по телеканалу АRТЕ фильме французских кинематографистов «За бога, царя и отечество!» угоревшие от водки русские мужики рвут на груди тельняшки и орут в камеру: «Мы вашу НАТУ в матерь разнесем! Мы их… Мы вас…»
Говоря о немецких зверствах во время войны, писатель далее замечает, вспоминая революцию 1905 г.: «Вспомним, как добродушный русский народ вколачивал гвозди в черепа евреев Киева, Кишинева и других городов, как в 1906 году рабочие Иваново-Вознесенска варили в котлах кипятка своих товарищей, бросая их в котлы живыми, как садически мучили тюремщики арестантов, как черносотенцы разрывали девушек-революционерок, забивая им колья в половые органы, вспомним на минуту все кровавые бесстыдства 1906–7–8 годов».
В декабре 1917-го Горький описывает, как «две недели, каждую ночь толпы людей грабят винные погреба, напиваются, бьют друг друга бутылками по башкам, режут руки осколками стекла и, точно свиньи, валяются в грязи, крови», как мужики грабят имения, жгут библиотеки, рубят топорами рояли и картины, как топят в Мойке вора, избитого до полусмерти, с вытекшим глазом («с реки доносится дикий тоскливый крик»), и дети весело кричат: «Потопили, утопили!».
Одним из первых писатель замечает утопизм программы Ленина и большевиков и пророчески замечает: «Рабочий класс должен знать, что чудес в действительности не бывает, что его ждут голод, полное расстройство промышленности, разгром транспорта, длительная кровавая анархия, а за нею – не менее кровавая и мрачная реакция». И далее: «Сознательные рабочие, идущие за Лениным, должны понять, что с русским рабочим классом проделывается безжалостный опыт, который уничтожит лучшие силы рабочих и надолго остановит развитие русской революции».
Это потом, уже после смерти Ленина, Горький напишет: «Какая глыба, какой матерый человечище!» А в ноябре 1917-го он так характеризует «этого матерого человечища»: «Ленин – „вождь“ и русский барин, не чуждый некоторых душевных свойств этого ушедшего в небытие сословия, а потому он считает себя вправе проделать с русским народом жестокий опыт, заранее обреченный на неудачу. Измученный и разоренный войной народ уже заплатил за этот опыт тысячами жизней и принужден будет заплатить десятками тысяч, что надолго обезглавит его. Эта неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба догмы, и его приспешников – его рабов. Жизнь во всей ее сложности неведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с нею, но он – по книжкам – узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем – всего легче – разъярить ее инстинкты. Рабочий класс для Ленина то же, что для металлиста руда. Возможно ли – при всех данных условиях – отлить из этой руды социалистическое государство? По-видимому – невозможно; однако – отчего не попробовать? Чем рискует Ленин, если опыт не удастся?»
Не обходит Горький в своей политической публицистике и «еврейский вопрос». Летом 1918 г. он сообщает о том, что ему прислали пачку юдофобских прокламаций, изданных Союзом христианских социалистов. «Не знаю, существует ли такой „союз“, – комментирует этот факт писатель, – но если существует, то члены его уж, конечно, не христиане, не социалисты, а обыкновенные русские люди, из тех одичавших бездельников и лентяев, которые, будучи сами виноваты во всех своих несчастьях, бесстыдно обвиняют за свое ничтожество и неумение жить всех, кого угодно, только не себя».
И далее: «Прокламация, конечно, уделяет немало внимания таким евреям, как Зиновьев и Володарский, и др. евреям, которые упрямо забывают, что их бестактности и глупости служат материалом для обвинительного акта против всех евреев вообще. Ну что же! „В семье не без урода“, но не вся же семья состоит из уродов, и, конечно, есть тысячи евреев, которые ненавидят Володарских ненавистью, вероятно, столь же яростной, как и русские антисемиты. Это, разумеется, не убедит антисемитов в том, что не все евреи одинаковы и что классовая вражда среди еврейства не менее остра, как и среди других наций; это не убедит их, ибо им необходимо быть убежденными в противном».
Этот аргумент по поводу классовой вражды среди еврейства – следствие социал-демократического мышления писателя. Другой российский публицист Владимир Жаботинский приводил по этому поводу иной аргумент, напоминая, что евреи – народ, как и все другие народы, и призывал оставить за ним в качестве условия равноправия право иметь своих мерзавцев.
Еврейская тема занимала немаловажное место в творчестве Горького. В этом отношении его позиция всегда была безукоризненна, как и у его учителя Владимира Галактионовича Короленко. Сегодня мы предлагаем вниманию читателей «ЕГ» статью Горького «О евреях», написанную задолго до революции.