Вспышки бездонной реальности

В Берлине прошел Фестиваль прибалтийского кино с участием известного режиссера-документалиста Герца Франка

Кто бы мог подумать, что документальное кино способно вызывать «личные» чувства, вызывать зрителя на дуэль с его собственной совестью, погружать его в жизнь посторонних людей, заставлять сочувствовать, сопереживать?

Мы привыкли, что с «пересказами» драматических историй прекрасно справляются актеры. А к документалистике отношение чаще всего как к источнику информации, увиденному глазами очевидца, ожившей странице из, хотелось бы надеяться, правдивого учебника истории. Режиссеру при этом отводится роль прилежного и скромного летописца. Разве имеет он право привносить в фильм что-нибудь персональное, становиться на чью-либо сторону, демонстрировать свое отношение к происходящему?
«Фи, отсебятина», – скажет зритель.

А есть ли грань, за которую заказан вход вооруженному камерой режиссеру-документалисту? Герц Франк, похоже, с камерой всегда. Роды, смерть. Умиление, страх. Тяжесть житейских воспоминаний. Он снимает, снимает, снимает. Словно перенимая на себя часть чужой боли или сливаясь с чужим счастьем.

Герц, Герцель, Гершеле, мин Херц. Ему сейчас 81 год. Больше десяти лет назад он уехал в Израиль, не лишаясь латвийского гражданства. Сегодня он в Риге, завтра – в Иерусалиме. В этом году во второй половине октября он побывал в Берлине, где в специальной программе Фестиваля прибалтийского кино, «Hommage Herz Frank», были показаны «классические» фильмы мэтра – «Старше на 10 минут» (который впоследствии вдохновил нескольких знаменитых европейских и американских режиссеров на создание киноальманаха «Ten Minutes Older»), «Высший суд», «Песнь песней», «Жили-были семь Симеонов», – а также несколько работ последних лет: «Человек Стены Плача», «Шалом, Германия», «Оглянись у порога» («Flashback»).

Смотря старые фильмы, западный зритель восхищается и ахает: «Неужели это могло быть снято в СССР на государственные деньги?!» Рижская школа документального кино, одним из основателей которой Франк и является, далека была от всяческих прославлений и восхвалений. Герой лент Герца Франка – человек. Как правило, «маленький». Но странным образом сквозь судьбу этого человека просвечивает целая эпоха.

Жанр Франка можно назвать «документальной трагедией». Хотя вряд ли он к этому стремился. Но, вероятно, это в крови: вековая трагедия еврейского народа, помноженная на трагизм его собственной судьбы (две сестры сгинули в немецких концлагерях, брат был тяжело ранен на фронте, третья сестра хлебнула десять лет ГУЛАГа за попытку уехать в Израиль... А затем и личные беды Герца, нашедшие отражение в фильме «Flashback»). Даже оптимистические, жизнерадостные его картины почему-то нередко заканчивались трагически. Так произошло, например, с фильмом «Жили-были семь Симеонов» о семейном ансамбле из Иркутска, захватившем самолет. Первая часть фильма появилась в 1985-м, за три года до трагедии, когда никто еще не мог и предположить, какая драма разыграется 8 марта 1988-го на борту «Ту-154». Вторая часть снималась преимущественно в зале суда и в тюрьме, где оказались выжившие члены некогда счастливой и известной всему Союзу семьи. А многое осталось за кадром. Например, то, что Игорь Овечкин, осужденный на 8 лет, умер, когда ему было чуть больше 20. А Ольгу Овечкину спустя несколько лет после выхода из заключения убил, как пишут в милицейской хронике, «сожитель»…

И вместе с тем, существует ли среди документалистов больший гуманист, чем Герц Франк, после просмотра лент которого у зрителя в качестве послевкусия всегда остается вера в человека, в добро и справедливость? Лента «Высший суд» – это репортаж из камеры смертника. Разговор с глазу на глаз с человеком, приговоренным к казни за двойное убийство. И возникает извечный с библейских времен вопрос – казнить или помиловать? В советской тюрьме к смертникам не приглашали священников. Исповедь принял человек с кинокамерой. И фильм не о том, как и почему приговоренный убил, а о том, что пережил в своем одиночном заключении. Покаяние помогло убийце уйти из жизни Человеком. А сам фильм воспринимается как манифест об аморальности, невозможности, недопустимости смертной казни. И никакой отсебятины.

В Берлине на встрече со зрителями Франку задали вопрос об этике документального кино. До каких пределов можно позволять себе внедряться в чужую жизнь? Он ответил: «Самое главное – браться только за то, что тебе действительно интересно. А еще – всегда сопереживать. Я предпочитаю смотреть на человека как на равного себе. Я не ставлю себя выше. Я не ставлю себя ниже. Человек, которого я снимаю, – личность. Не важно, грешник он или праведник, трехлетний ребенок или старец».

В 76-летнем возрасте человек, всю жизнь консервировавший чужие судьбы на пленки, подверг кинематографической консервации и свою жизнь. «„Flashback“ – это фильм-исповедь. Я посвятил его всем операторам, с кем посчастливилось работать, кто снимал сердцем и душой, у кого один глаз был сухой, другой – мокрый». Этот фильм – акт настоящего гражданского мужества. В кадре – жена режиссера, умирающая от неизлечимой болезни, и он сам, обнаженный, во время серьезной операции на сердце. «Это вообще картина вне разумных мотиваций. Просто было тяжело. Невыносимо. Я не знал, вернусь ли из больницы. Не знал, что будет с женой. Надо было выбирать: либо сдаться, либо продолжать жить. А продолжать жить для документалиста – значит записывать, фиксировать то, что происходит. В дневнике, на пленке. Я избрал второе. Для меня это не было кино. Это было попыткой хоть что-то задержать в потоке времени, который всё смывает».

Герц Франк говорит: «Что меня притягивает в документальном кино? Я думаю, это возможность быть свидетелем истинного события, которое было закрытым, пока не пришел документалист, открыл, разрыл, поднял из глубин. Это благодарность, это вера в то, что я стал мудрее, зорче, увидел то, чего до сих пор не знал… Есть такие рубежи, такие грани, когда жизнь сильнее, глубже нас. Но единственное, что требуется, это видеть ее не общим планом, а углубиться в нее. Сама жизнь дает нам такие шансы, такой материал, такие подарки, которые больше, чем материал. Если у нас есть глаза и мы можем увидеть, тогда это может превратиться в фильм. Реальность, которую мы проживаем, бездонна. Надо к ней относиться серьезно. Если ты уже взял камеру в руки, будь любезен, ничего не снимай походя, небрежно. Я стараюсь не трогать отснятый материал, принести его в готовую картину таким, какой он есть. Пусть он будет немножко шероховатый, пусть незавершенный, но зато живой. Если ты увидел нечто первозданное во время съемки, то это и передастся потом и зрительному залу».

Дана Бондаренко