«В ожидании родственной души»

Обзор журналов «Литературный европеец» и «Мосты»

Очередной литературный ковчег под водительством Вл. Батшева (№ 15 журнала «Мосты» и № 113–115 журнала «Литературный европеец») прибился к нашим редакционным берегам. Не то чтобы там было «всякой твари по паре», но состав авторов весьма разнообразен как по географии (Чехия, Франция, Америка, Израиль, Германия), так и по своей литературной и гендерной ориентации. Последние выпуски журнала «Литературный европеец» выделяются решительным присутствием женского начала, которое вообще в последние годы сильно «разбавило» маскулинный контекст русской литературы.

Читая интервью Вероники Лосской («Русские во Франции: от «А» до «Я», № 113), проникаешься огромным уважением к этому литературоведу, профессору Сорбонского университета. В. Лосская – внучка Николая Онуфриевича Лосского, одного из крупнейших русских философов, высланного из России в 1922 г. на так называемом «корабле философов», дочь Владимира Николаевича Лосского, видного православного богослова, участника Сопротивления во Франции. Продолжая традиции семьи, сама она на протяжении многих лет отдает свои силы сохранению русской культуры, ее основных ценностей. В литературоведении Вероника Лосская известна как автор нескольких серьезных монографий о М. Цветаевой, была одним из авторов коллективного восьмитомного издания «Хроники научной, культурной и общественной жизни русской эмиграции во Франции (1920–1975)». Руководствуясь, как она говорит, «двойным чувством долга» – перед русской эмиграцией и перед Францией, принявшей эмигрантов и предоставившей им и их потомкам «новые жизненные возможности», сейчас она готовит к изданию еще один колоссальный труд – «Биографический словарь русской эмиграции во Франции». Это ли не пример, достойный подражания.

Очень теплая и проникновенная рецензия С. Ицковича («Л. Е.», № 115) на сборник, посвященный 100-летию профессора математики Е. С. Вентцель, повествует о судьбе необычной женщины. Ее знали больше не как талантливого ученого, а как автора повестей «Кафедра», «Вдовий пароход», романа «Свежо предание», писавшей под псевдонимом И. Грекова. За долгую жизнь, а прожила она 95 лет, ей пришлось вынести многое. Ее путь вровень с апокалиптическим XX веком был отмечен поступками, как вехами. «Неженскость» профессии, «нерусскость» фамилии, «несоветскость» мышления… Что же помогало ей выстоять и сохранить себя? Как писала она сама, отсутствие страха.

Ну а что же представляют собой «наши дамы» уже не как субъекты, а объекты литературы? Вся палитра женских образов, как правило, сводится к трем традиционным типам. Тип первый. Женщина – друг и помощница. Таков объект любви рассказчика в повести Наума Циписа «Миленький ты мой… Милая моя…» («ЛЕ», № 113–114).

Тип второй. Роковая женщина. Примером ее может послужить фрау Шнайдер из романа Ильи Фридмана «Корабль обреченных» («ЛЕ», № 113, 115). Не зря автор дал ей имя Хельга. Помнится, в прежние времена очень была популярна мебель из ГДР с таким названием. И точно. Фрау Шнайдер – «зеркало немецкой действительности». И в этом ее роковое предназначение. Всё, что не любит рассказчик в среднестатистическом немце, от чего его чуть ли не «тошнит», отдано собирательно этому образу. Черта внешности или характера бедной Хельги немедленно ведет к глобальному обобщению, к категорическому диагнозу всей немецкой культуре.

Тип третий. Жертва. Пример – «Признания Доры» Владимира Абрамсона («ЛЕ», № 113). Это очень грустный, но отнюдь не сентиментальный, построенный на реальных событиях рассказ о еврейской девушке из Риги, пережившей кошмар Саласпилса, позор публичного дома и ужасы МГБ, спасенной немецким обер-лейтенантом и прожившей отведенные ей годы в «обморочной тени войны». Сухая, жесткая документальность достигает эффекта. Назваться еврейкой и погибнуть – или выжить, но стать «курвой солдатской»… Непопулярная, неудобная тема. Жестокий выбор. Сколько же дорог мира вымощено растоптанными женскими судьбами!.. И всё-таки, Дора, ты победила. Ты вышла из ада, ты выжила. Пусть тело твое было распято, душа осталась свободной и проросла к жизни!.. Такая история.

Выпуск № 15 журн. «Мосты» отмечен особой карнавальной атмосферой (как-никак он появился в канун Хэллоуина). Россия прикидывается то Африкой, то Христианией, авторы напялили маски (спасибо, хоть не страшные), а в текстах угадываются интертекстуальные отсылки. Поэту Виктору Фету – автору метафизических стихов и маска не нужна. Судя по фотографии, его сходство со знаменитым однофамильцем – уже достаточный пропуск в литературу. А впрочем, человек вполне серьезный – профессор биологии, живет в предгорьях Аппалачских гор. В журнале помещена его поэма «Натуралист» – о некоем князе Ксаверии Мервском, написанная якобы 300 лет вперед. Герой поэмы жил в конце XIX – ХХ в., прошел множество дорог и испытаний. В нем открылся на какое-то время дар ясновидения или особая генетическая память, способность видеть прошлое. Знание природы он передал своим детям, которым «предначертан путь создателей Последнего Завета». Заодно из скрипучих стихов послания из будущего мы, как из центурий Нострадамуса, узнаем, что случится на нашем (и не только нашем) веку:

И электромагнитная война

две тысячи шестнадцатого года,

и страшные, глухие времена

Большой Зимы и Нового Исхода,

зыбучее нашествие песков,

чума, искоренившая поэтов,

и гибель школ и университетов,

и смерть традиционных языков…

Повесть Лорены Дотай в «Мостах» названа «Письмо Алексу о Христиании». «Христиания» – это эвфемизм. Так называет героиня русский постперестроечный провинциальный город, где страдает она от любви, голода и бесприютности. Ее любимого забирают на войну в Чечню, и она молит Бога сохранить ему жизнь и приносит жертву – отказывается от счастья быть с ним. Жертва принята. Эта абсолютно антигламурная вещь навевает ассоциации с «Голодом» Кнута Гамсуна. Наши нищие «приватизировали» мировую культуру, свободно цитируют Камю, Кьеркегора, Рильке, Басё, но им нечем заплатить за жилье и на работу их не берут. Тоска, меланхолия, попытки выжить, объяснения с должностными лицами, неотступный стресс воплощены ритмически организованной прозой с инверсиями, риторическими фигурами и точной образностью («…город был слишком мал, чтобы по нему спешить»). Интертекстуальность подчеркнута цитатами и прямыми ассоциациями, к примеру, героиня, спасаясь от тараканов, очерчивает китайским карандашом круг вокруг своего ложа, вспоминая при этом гоголевского «Вия». Музыкально организованная фраза захватывает в свой поток любую житейскую мелочь. Когда-то г-н Журден с удивлением узнал, что говорит прозою. Но его к этому подвели, так сказать, апофатически. Если у тебя не получаются стихи, значит, ты прозаик. Продолжим: если не получается проза, возможно, ты поэт. Интересно, что не получается у того, кто пишет поэтическую прозу? Может быть, жить?

Антитезой повести Л. Дотай выглядят короткие рассказы Игоря Шесткова «Силуши», «В больнице». Простые предложения, энергичное повествование, минимум авторефлексии. Поначалу кажется, что цинизм здесь – метод познания неведомой и полудикой страны России (кстати, книга рассказов Шесткова о России в целях остранения названа «Африкой»). Это, так сказать, новые «Охотничьи рассказы», постскриптум к встречам на рекреациях русских писателей со своим народом. В лубочных зарисовках драматически сконцентрирован сюрреализм народной жизни. И что хорошо – всё узнаваемо, понятно, страшно и смешно. Но это черный юмор. Автору хватает ума валять дурака, под маской безразличия он прячет горячий интерес и экзистенциальное отчаяние.

Странный какой-то куртуазный рассказ – «Заместитель» – поместил в «Мостах» Владимир Рудинский. Сюжет классический: один брат-близнец заменяет другого на дуэли. Это выглядело бы добротной стилизацией, если бы не языковые погрешности, и могло бы быть принято за пробу пера, ученический этюд, если не знать, что автор немолод и довольно опытен. Впрочем, сам мотив двойничества весьма подходит к данному выпуску журнала, где подражание классикам соседствует с попытками воссоздания стилистики черно-белого «великого немого», русская безалаберность уживается с античным роком, а подложный Фет – с адаптированным Солженицыным. Проказник Леонид Ицелев продолжает преломлять сквозь призму своей любимой коллизии очередных авторов, на сей раз Ибсена и Чехова. Сюжет стар, как мир: развратная Солоха (на этот раз под именем Эдда Ивановна) и сменяющие друг друга любовники. Эдак можно всю литературу и историю пропустить через мясорубку пародии до получения некоей однородной массы.

Подытоживая сказанное, можно сказать, что рецензируемые выпуски выглядят весьма недурно. В них больше качественных и просто интересных материалов и меньше политики, попыток вести сражения с ветряными мельницами прошлого. Правда, у некоторых авторов желание понравиться читателю перевешивает потребность высказаться или воспарить к небесам. Отсюда и прикол как основной литературный прием. Но это относится, быть может, не столько к рассматриваемому изданию, сколько к сегодняшнему литературному процессу в целом.

С.Руссова, П.Шейман