Маргинал, которому скучно среди «своих»
Понять Германию бывшему уральскому мальчику помогли Гегель и Кант
Леон Цвасман – доктор философии, радикальный
коструктивист, автор научных трудов, писатель, художник. Его жизнь в прямом и
переносном смысле делится почти пополам на «русский» и «немецкий» периоды. К
первому относится детство, школа, юношеское восприятие действительности,
формирование культурного самоощущения, ко второму – студенчество, поиск
профессионального «я», адаптация в немецкой среде и в связи с этим формирование
мировоззрения уже в других временно-географических рамках. Кто же он, этот
удивительно многогранный человек? И кем себя считает: «одним из нас» или «одним
из них»? Таков был мой первый вопрос.
– Когда к твоим словам прислушиваются студенты, профессора, издатели, считая тебя «своим», это радует. Ведь я не технарь, который может плодотворно работать, не требуя внимания, и чьи достижения можно использовать, игнорируя личность. Называя подобное признание успехом – не будучи чиновником от науки, не получая наслаждения от интриг, борьбы за власть и кусок хлеба, – остаешься идеалистом в духе русской интеллигенции, «одним из нас». А научившись с годами ценить каждый луч солнца, чтобы побродить по горам Эйфеля, любя и зная эти удивительные места и понимая местные обычаи, чувствуешь себя «одним из них». И еще… Когда тебе за 30, но ты еще отлично вписываешься в студенческие вечеринки, не чувствуя себя «дядей», тебе нравится быть «одним из них».
– То есть, если я правильно поняла, вы относитесь к понятию «один из...» философски и находите себя в любом его проявлении. «Один из местных», «один из наших», «один из профессоров» и «один из студентов» – это всё о вас. Но кто же вы всё-таки?
– Я – маргинал, которому по жизни скучно среди «своих». Такие люди есть везде – и в Германии, и в Японии, и в Африке. В России их ругают, в Германии боятся. Человека нельзя определять через род его занятий. Приехав сюда, я рисовал и выставлялся. Но когда меня стали называть художником, меня взяла тоска. Неужели я похож на гибрид шамана с менеджером, помешанного на наркотиках, идеал постмодернистского деятеля искусства? Oдно из двух: или я пробиваю свой идеал, или ухожу в подполье. Но я решил идти иным путем, оставаться самим собой, а там видно будет… Второстепенное отпадало, главное росло, но маргиналом я остался. А как-то, оглянувшись вокруг, увидел, что выросло поколение мне подобных. Так понравилось, что решил изучать молодежные культуры.
– Тогда нам придется разбираться с вашими ипостасями по частям. Начнем с Цвасмана-художника. Как вы к этому пришли?
– Художество – это ремесло, фантом аналитической культуры, которая всё на свете поляризует, расчленяет и ограничивает. Я не считаю себя художником. Из художников мне близок по стилю только литовец Чурлёнис, тоже маргинал. Композитор – это точнее. Причем всё равно каким образом я аранжирую энергию и знание, выражая целое посредством цвета или звука. В детстве я не мог сочинять музыку, так как тогда не было синтезаторов, а классические инструменты казались мне чересчур своенравными, будучи суррогатом материи и традиции. Краски были доступнее, а «миры» – структуры, скрытые за действительностью, – я «видел» с детства. Поэтому и называю свой стиль «мистическим реализмом». Я никогда не фантазировал. Мне казалось, что я вспоминал – с трудом, уставая от этого, но и получая удовлетворение. А теперь я просто создаю. И «миры» дают мне силы. Раньше я дарил картины друзьям, и у тех удивительным образом решались проблемы, что подтверждало мою концепцию о силе «мистических пейзажей». Я не могу этого объяснить, хотя у меня и есть одна концепция, я называю ее «инфосоматическим резонансом, происходящим от цельных образов». Кстати, музыка обладает аналогичным свойством. Теперь я редко дарю картины, так как сильно устаю, когда их пишу, а энергии больше не становится.
– Значит, вы себя определяете скорее как музыкального художника или композитора цвета? Лично я сказала бы проще. Вы, Леон, всё-таки философ, а музыка и цвет – это формы выражения ваших мыслей. Согласны?
– Если философия – это образ жизни, то, может быть, и философ или активный наблюдатель, не желающий жертвовать видовым преимуществом, уникальным шансом и абсолютным правом человека ориентироваться как в явном мире действительности, так и в скрытом мире. Но дело не в мыслях, а в понимании, которое не всегда удается оформить так, чтобы поделиться им с другими, хотя этого и хочется.
– Давайте перейдем к вашему литературному творчеству. Почему вы написали книгу «Саботаж»? Это крик души или желание кому-то что-то доказать? Или писали потому, что не писать не могли?
– В этой книге на примере эмигранта-маргинала, от лица которого ведется повествование, я хотел рассказать о том, как общество саботирует индивидуальность, дезориентируя людей, мастерит из них «целевые группы», которыми легче управлять, которым проще сплавлять продукты. По жанру это сборник анекдотов, базирующихся на реальных наблюдениях, – с элементами мистики, абсурда, гиперреализма и немного космологии. Это был мой первый прозаический опыт, и я туда «закатал» всё, что меня в этот период волновало. В этом была моя ошибка – сильно плотно вышло. Стоит упомянуть, что я всегда любил русского абсурдиста Даниила Хармса, а в тот период читал скандально известного Мишеля Уэльбека. Они и повлияли. А написал, чтобы знали, что мы молчать не будем и нас так просто не возьмешь.
– Вернемся к истокам. Чтобы лучше понять, кто такой Леон Цвасман, надо узнать, откуда он и как пришел к эмиграции. Вы приехали в Германию 17 лет назад в 20-летнем возрасте. Вы родом с Урала, учились в MГУ. Почему же вы решили уехать? Вас не устраивала Москва?
– Год за годом, рискуя прослыть неудачником, я дико стремился вырваться туда, где, как мне казалось, был простор для творчества. И произошло чудо: я поступил в МГУ на факультет журналистики, попал в интересный мир… Но вскоре он начал распадаться: рушилась империя, возникло ощущение упадка. И снова пустота, от которой я бежал с детства, сражаясь с ветряными мельницами. Надо было принимать решение. К тому же в 19 лет хотелось познать «другие берега», новые перспективы.
– Вас тянуло в неизвестность, казалось, что где-то там, за горизонтом, настоящая жизнь. И вот вы попали в Германию и остались здесь. Вас всё устраивает или вы стали иначе относиться к жизни, поняли, что от перемещения тела в пространстве уровень счастья не меняется?
– Всё проще. Менять место необходимо, здесь это норма: годик – в Индии, другой – в Австралии. Это признанный способ самообразования, скоро без этого на работу брать не будут. Я же сменил страну только один раз, но жестко, необратимо и надорвался. Захотелось покоя, стабильности. Путешествовать – да, уехать на работу – с удовольствием, но эмигрировать – хватит! Впрочем, я не зарекаюсь… Завидую физикам – они везде работу найдут, везде жить могут. А гуманитарий связан языком. Я уже вряд ли выучу какой-нибудь язык так, как немецкий. Ну английский еще активирую, французский, может. А вот испанский… Да чтобы книги на нем писать, да студентов натаскивать – вряд ли…
– Почему вы приехали именно в Германию? Это случайность или на то были причины? Или просто выбора не было? Немецкая действительность оправдала ваши ожидания?
– Выбора не было, былo лишь стремление уехать, случайное знакомство и в который раз, – чудесное стечение обстоятельств. С тех пор я верю в чудеса. Таким образом, в Германии я оказался, случайно. Ни страны, ни языка не знал, говорил по-английски. Сначала было странно, потом жутко. Местные нравы, образ жизни, СМИ казались воплощением абсурда, чистый Кафка. Потом были необратимая потеря и бесконечный поиск себя. Полюбил язык, но перестал понимать людей. В России считал себя старым урбанистом (по духу), а здесь стал подростком-провинциалом по образу жизни. Позже оценил преимущества постмодернистского мироощущения, но о них отдельно… Вообще же Германия – до сих пор герметически замкнутая цивилизация, где мигранты ассимилируются только в третьем поколении, a коренные жители чувствуют себя чужими. Это отличный полигон для мастеров художественного перевоплощения. Понять эту культуру с ее культурным цинизмом мне помогло юношеское увлечение немецкой философией – Гегелем, Кантом, беллетристикой Германa Гессе и… мой собственный нигилизм.
– Трудно представляю себе молодого человека, который читает книги Гегеля и Канта. Еще труднее – такого, который называет это своим юношеским увлечением.
– А что было делать подростку на советском Урале? Перед учителями выслуживаться? Не любил я их и отличником быть не хотел. Со сверстниками цепями драться? Не возбуждало меня это. Дискотек и клубов, как сейчас, не было. Вот и наблюдал я за жизнью, пытаясь уловить ее смысл. Может, от других отличаться хотел. А философы эти мне оттого нравились, что они как бы мысли мои формулировали, мои наблюдения подтверждали. Ведь человек понимает лишь то, что и так уже знает…
– Наблюдали за жизнью, читая Канта? Оригинальное увлечение для подростка. А кто ваши родители? Это на полках их библиотеки стояли такие книги? Только не говорите, что вы просиживали сутками в районной библиотеке имени Крупской!
– Между прочим, просиживал! Это было лучше, чем сидеть дома или таскаться по унылому микрорайону. Я вообще старался из центра города не вылезать, чтобы не заработать депрессию. Благо школа в центре была. А еще ходил по философским кафедрам вузов и трепался с тамошними профессорами, а они меня чаем поили. От них и про Канта узнал, и про других философов. И стал в 16 лет членом Философского общества при АН СССР. Ну и родители – врач и музыкант – помогали как могли, но могли мало. Книги и дома были, но я их редко читал, так как жизненную прозу из серии «Kлассики и современники» не любил, да и теперь не понимаю, хотя в МГУ изучать приходилось. Из беллетристики любил только Борхеса. Выписывали мне еще «Науку и жизнь» – классный, кстати, был журнал.
– Говоря об эмиграции, нельзя обойти тему ностальгии. Не спрашиваю вас о том, испытываете ли вы ее. Спрошу лучше о том, что вы под нею понимаете.
– Ностальгия бывает от разочарований или от воспоминаний детства – тогда прошлое важнее будущего. Это как бы эмоциональный люкс, а мне до сих пор не до жиру было… Впрочем, мне знакома ностальгия или тоска по каким-то ощущениям, которые не связаны с конкретным местом или с прошлым.
– Значит, ностальгия, по-вашему, – чувство неудачников, тех, кто живет воспоминаниями… Интересная трактовка. Мне кажется, что ностальгия по прошлым ощущениям (обычно из юношеского бытия) не обязательно связана с неудовлетворенностью настоящим. Просто всегда хочется того, что запрещено. И вернуться тянет туда, куда вернуться невозможно. Многие, испытывая время от времени ностальгию, назад вернуться всё-таки не хотят. Это чувство памяти положительных эмоций прошлого.
– Нет, «неудачник» – это ругательство, цинический образ антигуманного «общества воли». А ностальгия – это чувство людей, которые были счастливы в детстве. У меня же было множество других, более сильных чувств. Поэтому и не заметил, наверное, ностальгии. Может, появится еще.
– А что вы можете сказать о германских университетах?
– Если считать учебу средством сделать карьеру, а знание фактов – капиталом, то университетское образование в Германии – потеря времени. Если же верить в то, что процесс – это цель, а образование – образ жизни, требующий патологической самодисциплины, свободы передвижения и воли, то это шанс… Я воспользовался шансом, став вместо рядового журналиста экспертом по межличностной коммуникации, теории СМИ и радикальным конструктивистом, а также специалистом по таким междисциплинарным темам, как молодежные объединения (неформалы), событийный маркетинг и межкультурное взаимодействие.
– Что стоит за понятиями «радикальный конструктивист» или «событийный маркетинг»?
– Радикальный конструктивизм (название условноe) – это кибернетическая теория познания, сформулированная в середине 1970-х представителями разных наук – математики, биологии, социологии, педагогики и исследователями высшей нервной деятельности. Это своего рода последовательное завершение эпистемологии Канта. В упрощенной форме она знакомa по фильму «Матрица». Этот подход успешно решает тупиковые вопросы многих наук, в том числе квантовой физики, психологии. Он активно используется в педагогике и для обоснования теорий саморегулирующихся систем и коммуникации. Для меня это чудесный способ связать мои интересы в естественных и социальных науках. Кстати, один из основоположников радикального конструктивизма – профессор фон Глазерсфельд, который, несмотря на свои 90 лет, активно преподает в одном из калифорнийских университетов, – написал для моего словаря тексты превосходной четкости. Советую почитать, статьи уникальны.
Событийно-ситуативный, или приключенческий, маркетинг (по англ. adventure marketing) – это когда, в отличие от классического маркетинга, участие важнее пассивного восприятия: спонсированные концерты, выставки, целые миры, создаваемые художниками, а на рекламщиками. Например, «Мир кристаллов Сваровкого». Или когда книжный магазин устраивает ночь чтения при свечах с танцами монгольских шаманов…
– Вы сказали, что в Германии учеба в вузе не является средством достижения карьеры. Означает ли это, что карьеру можно сделать и без образования, без диплома?
– Карьера в Германии делается традиционно. Самый надежный и уважаемый способ – «дослужиться». Здесь профессией всегда считалось какое-нибудь ремесло. А выучишься на слесаря – поступай (точнее, записывайся в университет) на инженера, если родители не против. Так было всегда, это общество ремесленников! С ХIХ в. под высшим образованием понимается некое универсальное расширение кругозора, ориентированное на элиту (педагогическая концепция Вильгельма Гумбольдта, созданная под влиянием трудов Канта, – deutscher Bildungsbegriff). И только с начала 1970-х гг. высшее образование стало профессиональным. Но дошло это пока не до всех…
– Почему вы стали заниматься наукой и преподаванием? Это предполагает докторская степень или вам это просто нравится? Может, определенную роль играет хорошая зарплата?
– Здесь докторская степень, к сожалению, ничего не предполагает. Только будучи избранным на должность профессора, то есть преодолев заковыристый «системный фильтр» и проделав путь, полный интриг и странных ритуалов, получаешь право исследовать и преподавать «на уровне», зарабатывая по заслугам. Это академическая свобода по-немецки, устаревшая модель. Я же преподаю и издаю книги как свободный ученый, пользуясь нехваткой штатных профессоров, владеющих междисциплинарными темами и методами. Своей деятельностью я пытаюсь способствовать давно назревшим переменам в системе вузов в пользу таких, как я, ученых по призванию.
– Знащчит, пост профессора со всеми вытекающими из этого привилегиями тут получают не менее «подковровыми» способами, чем в России? Неужели и тут главным при выборе кандидата на пост профессора являются интриги?
– Здесь интриги заковыристые – «игра в бисер», как у Гессе. Ими в нужно в совершенстве владеть, их надо любить. На авось, как в России, не получится. Там иной раз всё зависит от того, с какой ноги встал какой-то декан, а тут – только от твоего мастерства. Я уже говорил: – общество ремесленников. Только ремесло в академической карьере – это не твой предмет, а искусство интриги. Здесь ты не с человеком имеешь дело, а с системой. Если система тебя «не хочет» – не помогут ни личные способности, ни успехи, ни приятели-профессора, ни политики.
– У вас за плечами огромный опыт, но в то же время вы еще очень молоды и у вас впереди много времени и возможностей. Какими вы видите свои перспективы?
– До сих пор я работал «свободным» доцентом в университетах Бонна, Кёльна, вузах Дюссельдорфа, Баден-Бадена, Мюнхена, преподавал в Федеральной школе госуправления. Но прожить на это нереально. Вот и решил открыть свой небольшой заочный институт по подготовке текстовиков и дизайнеров для интерактивных СМИ. Желающих получить эти специальности много, поэтому планирую ввести творческий вступительный экзамен. Степени бакалавра или магистра мы сможем присваивать только после аккредитации или в кооперации с признанными государством вузами. Центральный офис планирую разместить в Люксембурге.
– Считаете ли вы себя человеком успешным, чего-то добившимся в жизни? Или относите себя к категории «один из…»?
– На каком-то этапе потенциал стал для меня важнее актуальности, шанс – выше действительности, а личность – ценнее персоны. В этом смысле я мыслю элитарно, но людей «преуспевающих» элитой не считаю. Они просто грамотные прагматики, которые подчинились необходимости и вовремя проявили волю, отодвинув других в борьбе за успех. Среди моих знакомых есть, помимо профессоров и студентов, самые разные типажи – люди в доску простые и радикально замороченные, творческие и воинствующие, гениальные неудачники и заторможенные «крутые». Cвести их вместе невозможно даже на один вечер. Отпадают все, кто любит набивать себе цену, с ними скучно. Если честно, я бы хотел, чтобы в мире было больше таких, как я, по духу. Но это нереально, поэтому «одним из…» себя на считаю, успешным – да, так как ориентируюсь в мире и добился определенной ясности, помогающей мне быстро решать комплексные проблемы, на которые другим людям порой требуется целая жизнь, а некоторым фирмам – сотни человеко-часов, продолжительные дебаты, драматические «разборки» и хитрая иерархия.