«Поэзия – не производная от времени»

Гость «ЕГ» – поэт-правдоруб Игорь Иртеньев

Вистории мировой литературы не так много поэтов, ставших классиками при жизни. Еще меньше поэтов, которые в наше суматошное время ухитряются быть в курсе происходящих событий и отражать их в своих стихах. И уж совсем невероятно, чтобы эти два редких качества сочетал в себе один человек.

С известным поэтом Игорем Иртеньевым мы на «ты» не потому, что так сейчас модно. Просто мы знакомы не один десяток лет – с того дня, когда оба стали лауреатами литературного конкурса юмора, объявленного Физическим центром АН СССР. Пусть вас это не удивляет, потому что давно было известно, что «физики шутят», а посему в подмосковном городе Троицке, где и был расположен этот Центр, ежегодно проводился День юмористической физики, который проходил очень весело и на котором по полной «оттягивались» и аспиранты, и академики. В тот день нам вручили дипломы, подтверждающие присвоение нам звания г. н. с (главный научный сатирик), и между нами установились дружеские отношения, которые не прекращаются до сих пор, несмотря на разделяющие нас границы. Я поздравлял Игоря с праздниками, с получением высоких званий – лауреата премий «Золотой Остап», «Тэффи», «Золотое перо Союза журналистов». Он присылал мне с оказией свои новые книги и журнал «Магазин», главным редактором которого являлся. Кроме того, я привык в свое время еженедельно видеть Иртеньева на экране НТВ в популярной программе Виктора Шендеровича «Итого». И вот, наконец, наша новая встреча.

– Игорь, у тебя есть строчки:

За высоким за забором

гордый рыцарь в замке жил.

Он на всё вокруг с прибором

без разбора положил.

Это ты не про себя?

– Нет. Я человек совсем не равнодушный. Просто это мой герой на темы баллады Пушкина. Я же не пишу всех персонажей с себя.

– Тебя называют культовым персонажем российской действительности. Ты согласен с этим? В чем твоя «культовость»?

– Ну, это кто-то перестарался. Ты же знаешь, кто у нас были и есть культовые персонажи. Я с себя снимаю это звание.

– Как-то Жванецкий произнес тост: «Выпьем за Иртеньева. Это самый принципиальный человек в мире. Он ползет по пустыне, мечтая о глотке воды, доползает до колодца, ему протягивают стакан, он отказывается и ползет дальше». Прокомментируй, пожалуйста.

– Комплименты комментировать как-то неловко. Слова Жванецкого – это, конечно же, метафора. Но я стараюсь по возможности принципами не поступаться. Это бывает трудно, но чувствуешь себя хуже, если идешь на неоправданный компромисс.

– Ты активно занимаешься публицистикой на телевидении, на радио, в прессе. Публицистика – трудный жанр?

– На ТВ уже давно не занимаюсь в связи с известными тебе пертурбациями. А вообще публицистики у меня довольно много. Я работаю в издании «Газета», в «Газете. Ru», по материалам из которой вышла книжка «Народ. Вход-выход». Работаю на радио «Эхо Москвы» в передаче Шендеровича «Плавленый сырок». Так что худо-бедно в неделю мне надо написать четыре текста. Там у меня рифмованная публицистика. Я рифмовать еще не разучился, публицистический темперамент еще не растратил и считаю, что это интересно.

– У тебя существует внутренняя цензура?

– В изданиях, с которыми я сотрудничаю, меня к этому не подталкивают. «Плавленый сырок» – совершенно «отвязанная» передача. В «Газете.Ru» я сам себе хозяин. А «Газета» – издание очень либеральное и приличное. Конечно, там ограничения какие-то есть, но если, скажем, меня сильно «занесет», то самое страшное – это просто не напечатают. Если же скажут, что что-то надо исправить, то я не буду этого делать. Сниму материал и напечатаю его в другом месте.

– Чтобы четыре раза в неделю делать актуальные материалы, надо постоянно «держать руку на пульсе». Надо столько газет просмотреть. Как ты успеваешь это делать?

– Мне в этом смысле легче. Я комментирую материалы, вышедшие в нашей же «Газете». Читаю ее, и назавтра уже выходит мой материал. Всегда можно найти, к чему прицепиться и не обязательно, чтобы это было какое-то политическое событие.

– Ты много работал на телевидении. Для тебя имеет значение, видят ли тебя твои слушатели, читатели?

– Да, на ТВ я проработал очень много. Двадцать лет был по ту сторону камеры как специалист по обслуживанию аппаратуры. А потом и на экране. Лет шесть, по-моему, я был в передачах Вити Шендеровича и «наелся» этой популярности. А когда разогнали НТВ и уровень телевидения стал катастрофически падать, ситуация изменилась. Сначала я отказывался от приглашений, а потом меня перестали приглашать. Но я по этому поводу не расстраиваюсь, потому что там практически не осталось передач, в которых хотелось бы участвовать.

– Когда разгоняли НТВ, ты был на баррикадах?

– Да не было там никаких баррикад. По нам просто каток проехал. Ну, собрались мы там, покричали, погоревали... и разошлись. Мы же не запирались, не отстреливались. Хотелось сохранить независимый канал.

– Шендерович назвал тебя «черной совестью нашей программы». Почему черная-то?

– Ну, это шутка, не более того. Он считает меня уж очень принципиальным. Мы с ним давно дружим и сотрудничаем. И даже оба служили в Забайкальском военном округе. Только в разное время.

– Телевидение как явление – это плюс или минус?

– Оно содержит в себе и то, и другое, в зависимости от того, кто там работает и какие задачи перед собой ставит. Когда-то, во время перестройки, российское ТВ было, возможно, одним из лучших в мире. Оно было актуальным, гражданским. Особенно НТВ. Сейчас оно за исключением, пожалуй, канала «Культура» не вызывает желания его смотреть.

– Народ знает тебя как поэта-правдоруба. Ты сам считаешь себя сатириком?

– В некотором смысле да, когда я пишу в качестве правдоруба. Но у меня есть и другие стихи, которые гораздо шире этих рамок.

– Ты себя называешь «едкий лирик». Откуда едкость-то родилась?

– Это не я так себя назвал. Это в предисловии к моей книжке так сказал литературовед Артем Скворцов, сделавший как бы анализ моего творчества. А едкость во мне, наверное, отчасти генетическая, а отчасти объясняется условиями, в которых я сформировался.

– А как ты сам определяешь свою поэтическую манеру?

– Есть такой расхожий термин – «ироническая поэзия». За неимением лучшего остановлюсь на нем.

– Ироническая – это значит и сатирическая, и юмористическая?

– Знаешь, если говорить по большому счету, я не приверженец сатиры. Мне не нравится бичевать пороки, исправлять общественные нравы. Юмор, конечно, есть, но он выражается в неожиданных ходах, парадоксах, странных выводах. Люди смеются.

– И в телепередаче «Итого» сатиры не было? И в «Плавленом сырке»?

– Лобовой, конечно же, нет. Там тоже на первом месте ирония. Как во всей передаче, так и у моего образа поэта-правдоруба.

– Игорь, всё-таки в первую очередь ты – поэт. Как ты считаешь, в наше время нужны поэты?

– Что значит «в наше время»? Поэзия – не производная от времени. Поэзия и поэты нужны всегда. Может быть, правда, в не очень большом количестве.

– А как становятся поэтами?

– Не знаю. По-разному, наверное. Я написал свое первое стихотворение не таким уж и молодым, мне было за 30.

– Может быть, на поэтический дар влияют гены?

– Всё может быть. Мой отец, который по образованию был историком, к слову говоря, как и моя мама, очень любил поэзию, и у нас дома была вполне приличная поэтическая библиотека. Отец и сам писал стихи, но, насколько я помню, печататься не пробовал. Наверное, то, что я с детства неоднократно перечитывал имеющиеся в доме поэтические книги, сыграло определенную роль. Хотя в юные года мне удалось избежать обычного лирического стихосложения.

– А прозу ты не пробовал писать, как многие поэты?

– Я начинал с прозы, писал юмористические рассказы, почти сотня из которых была опубликована. Но потом к этому пропала охота.

– Ты помнишь свой дебют?

– Конечно. Такие вещи, по-моему, все помнят. Это было в 1979 г. Я принес в еженедельник «Литературная Россия» свой рассказ, который назывался «Трансцендент в трамвае». В то время отделом юмора там заведовал прекрасный человек и хороший юморист Владимир Владин. Он и опубликовал мой рассказ, став, таким образом, моим литературным «крестным отцом». А вторым моим «крестным» я считаю писателя Андрея Кучаева, который, между прочим, живет сейчас в Германии, недалеко от Дюссельдорфа. В середине 1980-х гг. я посещал литературный семинар, которым руководил Кучаев. Вот тогда то он мне и посоветовал «завязывать» с прозой и целиком «отдаться» поэзии.

– Ты – малоформист? Никогда не задумывал написать поэму, роман в стихах?

– У меня совершенно не эпическое мышление. Да я даже если бы и захотел, наверное, не смог бы. Надо делать то, что у тебя хорошо идет. Не надо тужиться и надуваться.

– У тебя около 20 книг. Там то, что уже печаталось в газетах, или что-то новое?

– Книги, сам понимаешь, разные. Вот предпоследняя книга «Утром в газете». Там материалы, которые были в «Газете» за последние пять лет. А в мае 2007 г. к моему 60-летию вышла книжка «Точка.Ру». В ней 60 стихотворений, написанных по самым разным поводам.

– А сколько у тебя вообще стихотворений?

– Не считал, конечно, но счет на сотни идет. Безусловно, они не равноценные, но, скажем, из шести сотен сотни две я точно отберу.

– Ты оттачиваешь каждое слово или, как говорится, «минута – и стихи свободно потекут»?

– Я много исправляю. У меня в буквальном смысле горы бумажных отходов. Уже написанное стихотворение неделю-другую отлеживается, а потом опять его обкатываю. Исключением, понятно, был труд «правдоруба» – передача шла еженедельно, и материалы должны были быть актуальными именно на тот момент.

– В России уже несколько лет выходит солидное издание «Антология сатиры и юмора России XX века». Пятый том – твой. Ты этим гордишься?

– Ну, что значит «гордишься»? Приятно, конечно...

– Тебя много переводят? Ты часто печатаешься за рубежом?

– Да, языков на десять переводили. Но это не является поводом для серьезного разговора, потому что, думаю, мои вещи трудно перевести качественно. Просто пересказ содержания, подстрочники. Пожалуй, вот только перевод на польский был удачным, продуманным. Я и переводчика знаю, и польский язык, так что смог оценить.

– Насколько я знаю, ты много бываешь за рубежом. Что тебе там не понравилось? Или всё хорошо?

– Я несколько раз довольно продолжительное время был в Америке и Израиле, бывал в других странах, выступал там. Совершал круиз по Средиземноморью. Знаешь, сходу не скажу, что там не понравилось. Но в одном уверен: я бы там жить не смог. Я хочу жить в России. Есть страны, где много наших, но хорошо сказал Жванецкий: «Когда уезжают отсюда, здесь остается дыра. Когда приезжают туда, там ничего не прибавляется».

– А эмигрантам интересны российские дела?

– Им это интересно в зависимости от их возраста. Старшее поколение смотрит русское ТВ и в курсе наших дел. Они и меня еще помнят. А молодые люди интегрированы в реалии той страны, где живут.

– В Израиле ты чувствуешь себя евреем, а в России – русским?

– Я давно не был в Израиле. И когда жил там, не слишком много контактировал с коренным населением. А в России я чувствую себя москвичом.

– Если не ошибаюсь, журнал Жванецкого «Магазин», где ты был главным редактором, начал выходить в 1992 г., а закрылся в 2003-м. Почему?

– Денег не было. И последнее время была борьба за существование. А журнал был замечательным, не похожим ни на какие другие. Подобных просто не было. Сейчас вот книжка вышла, в которой материалы оттуда.

– Игорь, меня уже давно занимает вопрос: зачем тебе, поэту, нужен был этот «Магазин»? Ты ведь был такой свободолюбивый человек, а здесь надо рано вставать, куда-то идти, что-то выпускать, соблюдая сроки и графики…

– Ну, я же не на ЗИЛе у конвейера работал и свои богемские привычки сохранил. А зачем мне это нужно было?.. В какой-то момент – чтобы просто прокормиться. А потом это стало интересно. Мы ведь работали не на кого-то. Ни на советскую власть мы не работали, ни на Ельцина, ни на Путина, а исключительно на себя, для своего удовольствия.

– «Магазин» – журнал, учредителем которого был Михаил Жванецкий. А если бы он не был журналом Жванецкого, ты пошел бы в него работать?

– Если бы это был журнал, допустим, Аркадия Арканова, у меня тоже не было бы противопоказаний. Если у основания журнала стоит человек, которому я доверяю, который мне симпатичен, почему бы мне не пойти?

– Безусловно, «Магазин» был журналом, не похожим на другие. Это объясняется определенными взглядами главного редактора?

– Конечно. То, что журнал отличался от других, – это его плюс. А то, что он не был похож на традиционные юмористические издания, вероятно, зависело от меня и моего друга Андрея Бильжо, главного художника «Магазина». Для нас наш журнал являлся предметом самовыражения. Еще в 1980-е гг. я познакомился с группой поэтов, которые работали в схожем со мной направлении. Мы создали тогда клуб «Поэзия», который отличался от привычных тогда писательских объединений и, надо сказать, наделал немало шороху. Клуб просуществовал лет десять, пришедшихся как раз на время перестройки. Туда входили очень известные и талантливые люди, например, Дмитрий Александрович Пригов, Евгений Бунимович, Виктор Коркия, Юрий Арбатов, Владимир Друк, Нина Искренко, Андрей Туркин. Вот я и перенес свои взгляды в журнал.

– Ты пользовался своим служебным положением: печатал себя?

– Печатал, конечно, но не в силу положения, а когда в портфеле редакции не было ничего более интересного. Так что положение использовал, но не злоупотреблял.

– В свое время Шендерович ходил в депутаты. А тебя не тянет?

– Абсолютно нет. Да и у него это, скорее, был такой эксперимент. Ему интересен был не депутатский мандат, а сам процесс этой кухни. У него и книжка есть «Как я ходил в депутаты».

– Как-то ты сказал: «Всем, что во мне есть хорошего, а его во мне до хрена, я обязан книгам». Это не дежурная фраза?

– Да нет, я обязан родителям, что они приучили меня к книгам. И без книг я себя не представлял с детства.

– Ты знаком со многими известными людьми. Мог бы ты выделить кого-нибудь из них?

– Да, в этом смысле мне повезло. Когда я отмечал свое 60-летие, которое проходило на корабле, то там присутствовали как мои друзья молодости, так и люди, составляющие, если можно так выразиться, творческую элиту. А если ты просишь назвать кого-то конкретно, то могу, например, упомянуть Юру Норштейна или Юру Роста. И конечно, я благодарен судьбе за знакомство с Зиновием Гердтом.

– У тебя очень смешные стихи. А в жизни ты веселый человек?

– Смотря с кем. С близкими людьми, имеющими общее со мной чувство юмора, мне легко. А хохотать просто так или развлекать малознакомую компанию мне совсем не хочется.

– А представь, что вышел указ о запрете литературы. Чем ты будешь зарабатывать на жизнь?

– Воровать бы начал, что еще остается…

– Ну, так уж прямо и воровать. Насколько я знаю, у тебя есть диплом о высшем техническом образовании.

– Есть диплом. И даже два. Я закончил в свое время Ленинградский институт киноинженеров, а потом еще и Высшие театральные курсы. Институт я кончал заочно и в это время работал на телевидении механиком по обслуживанию киносъемочной техники. И хотя при этом объездил всю страну, никакой тяги к инженерству своему не испытывал. А в 1982 г. Лев Новоженов пригласил меня работать к себе в «Московский комсомолец», где он заведовал отделом фельетонов. Так что, думаю, если запретят поэзию, то и фельетоны тоже.

– Как-то ты сказал: «Я был технический дебил, да им и остаюсь». Это несмотря на то, что ты окончил технический вуз?

– Знаешь, в Союзе можно было закончить технический вуз, будучи техническим дебилом. Так же, к слову, как и гуманитарный.

– Раз уж мы коснулись кино, какую бы роль в кино ты хотел сыграть?

– Наверное, степиста. Человека, танцующего степ, или, как говорят в народе, бьющего чечетку. Или бильярдиста. Хотя сам я степ не танцую, в бильярд играю неважно, но очень мне это нравится.

– Ты соавтор мюзикла «Веселые ребята», который Максим Дунаевский посвятил памяти своего отца. Как тебе работалось в этом жанре?

– Это была счастливая пора. Максим писал музыку, а мы с Вадиком Жуком – либретто. Работалось замечательно. Там нет политики, и вообще работа для театра – это удовольствие. Мюзикл этот и сейчас идет, не так, правда, часто.

– «Мне для Алки ничего не жалко…» Я знаю, что ты написал это, имея в виду свою жену – известную журналистку Аллу Босарт. Это и в жизни так или только в стихах?

– Конечно же, и в жизни так. У нас с ней прекрасные отношения. Алла – замечательная женщина и жена отличная, и к тому же хороший журналист и прозаик. У нее вышли два романа, сборник рассказов.

– Ты цветы любишь?

– Да я не знаю людей, не любящих цветы. Я сирень очень люблю.

– А какая твоя любимая песня?

– У человека не может быть одной любимой песни. Но если провести тщательный отбор, то, пожалуй, «Беса ме, мучо!». Я считаю, что это великое произведение на все времена.

– Ты любишь детективы?

– Хорошие – да, а плохие – нет. Ну, например, Акунина я прочел почти всего. Он мне нравится и по стилю, и по сюжетным поворотам, неожиданным и лихим.

– Твоя мама по второй специальности занималась лечебной физкультурой. Наверное, ты рос физически здоровым ребенком?

– Вообще-то вполне. Спортивным был таким хлопчиком. Сейчас спортом я не занимаюсь, но, когда бросил курить, то сильно набрал в весе, за что я себе не аплодирую. И чтобы как-то поддерживать себя, примкнул к фитнесу. А вот с другой вредной привычкой я не расстался.

– Почему у тебя нет машины?

– Принципиально. Когда я получал права, мне инструктор сказал: «Знаешь, парень, по-хорошему тебе за руль садиться не стоит». Ну, я и не искушаю судьбу.

– А правда, что ты в электричке отбил у скинхедов таджика?

– Ну, было. Но зачем об этом вспоминать?

– 25 мая 2007 г. тебе исполнилось 60. И, как ты писал, «молодость как фаза развития прошла»? Ощущаешь себя пенсионером?

– Ну, не очень, потому что ко мне продолжают обращаться «молодой человек». Я получил пенсионное удостоверение и теперь могу ездить по Москве бесплатно. И это, пожалуй, единственно ощущаемый момент. Потому что сама пенсия просто смехотворна.

– У тебя девиз есть?

– Да, я написал его как-то: «В здоровом теле – здоровый дух, на самом деле – одно из двух». Ну вот у меня и на самом деле одно из двух.

– Игорь, задай себе вопрос и ответь на него.

– Если ты хочешь, чтобы я конкретно ответил на свой вопрос, то, пожалуй, есть один, на который я могу дать точный ответ. Вопрос такой: «Который час?» и ответ (смотрит на часы): 15 часов 46 минут. По-моему, и вопрос хороший, и ответ тоже.

Беседовал

Григорий ПРУСЛИН