Ливень с чистого неба

Легенда мировой литературы

Знаменитый французский философ и историк культуры Мишель Фуко так начинает свою работу «Слова и вещи»: «Эта книга родилась из одного текста Борхеса». Он имеет в виду рассказ «Аналитический язык Джона Уилкинса».

Интеллектуальный заряд прозы Борхеса столь велик, что не должно удивляться такому заявлению. Его рассказам свойствен божественный лаконизм, чаще всего это несколько страниц текста. Такой лаконизм в сочетании с поэтичностью при разных художественных манерах в русской литературе был у Бабеля.

Но аргентинский прозаик пишет не тем телеграфным стилем 20-х гг., который так знаком нам по раннему Хемингуэю. Проза Борхеса классически чиста, в ней ничего лишнего, но всё необходимое. Он добивается каждым рассказом «тотального поэтического эффекта».

Прочтите публикуемый ниже рассказ «Хаким из Мерва, красильщик в маске», и у вас возникнет ощущение средневекового исламского мира, жизни его городов (как точны и поэтичны здесь пейзажи), страстности их жизни, ощущение образности гностического учения Пророка В Маске и вместе с тем острой сюжетной закрученности, свойственной одному из учителей Борхеса – Эдгару По.

Хорхе Луис Борхес родился в 1899 г. в Буэнос-Айресе в семье аргентинского писателя. Его мать Леонор Асеведо – родом из Уругвая, куда ее прародители-сефарды приехали в начале XVIII в. из Португалии. Среди прямых предков и близких родственников Борхеса – крупные фигуры политической, военной, литературной истории Латинской Америки. Он гордился своим прадедом по материнской линии, сподвижником Боливара, смелым маневром решившим исход битвы, победа в которой стала прологом освобождения континента от испанского владычества. Чувство истории было свойственно Борхесу на протяжении всего его творчества.

А начиналось это творчество с модернистских стихов в русле поэтического авангарда, одним из лидеров которого Борхес был в Аргентине. Он живет в Женеве, Мадриде, Париже, возвращаясь в Буэнос-Айрес, где находится в центре молодой литературной элиты 20-х гг., переводит Джойса и Кафку, составляет книгу стихов о русской революции «Красные псалмы» (кто из молодых левых интеллектуалов той поры не отдал дань этому революционному поветрию). Но после тридцати лет порывает с поэзией и издает одну за другой свои ставшие впоследствии знаменитыми прозаические книги «Всеобщая история бесчестья», «Алеф», «Новые расследования», «Сообщение Броуди». Лет десять служит директором Национальной библиотеки, читает лекции по английской литературе в университете.

В 60-е гг. к нему приходит мировая слава. Его издают и переиздают на разных языках, избирают почетным доктором разных университетов, увенчивают всеми мыслимыми премиями, кроме разве что Нобелевской. В 1986-м он умирает в Женеве, став легендой мировой литературы XX в.

К русскому читателю Борхес пришел в середине 80-х гг., и я помню, какое ошеломляющее впечатление производили его рассказы. Они обрушивались на читателя, как ливень с чистого неба: бритвы мыслей, небрежные ссылки на неизвестных нам авторов, парадоксы и максимы. Он относится к числу писателей, которому хочется подражать, – в отличие от Маркеса, чья проза видится запредельной по отдаленности от нас его художественного мышления. Здесь же, кажется, напрягись, проникнись этим мироощущением – и получится стилистическая отточенность, метафоричность, игровое начало. Но так только кажется, это должно вызреть в тебе, быть твоим, а не заемным. Хотя я до сей поры ощущаю в творчестве некоторых русских авторов следы влияния Борхеса. А Александр Кайдановский в те же восьмидесятые снимает по мотивам новеллы «Сад расходящихся тропок» фильм «Сад».

Дж. Апдайк назвал Борхеса писателем-библиотекарем. И сам Борхес соглашается с такой оценкой. «Будет ли мне позволено повторить, – пишет он в эпилоге к одной из своих последних книг, – что библиотека моего отца была определяющим фактором моей жизни. На самом деле я так и не вышел оттуда, как никогда не выходил из своей библиотеки Алонсо Кихана». Вторичность, внутрилитературность – отнюдь не свидетельство его духовной ограниченности. Это осознанная позиция. Как библиотека Алонсо Кихана – Дон-Кихота – целый духовный мир со своими законами, библиотека Борхеса – это вся мировая культура. В его книгах множество литературных аллюзий, реминисценций, цитат. Подобная манера письма является отражением эстетической позиции писателя. Его более всего интересует культурологический аспект наследия человечества. Для него гипербиблиотека цивилизации представляется машиной времени, на которой читатель волен отправиться куда угодно.

В своих интервью и рассказах Борхес говорил, что философия и искусство для него равноценны и почти тождественны и что всё его многолетнее философствование, включавшее в себя и христианскую теологию, и буддизм, и суфизм, и даосизм, было нацелено на поиск новых возможностей художественной фантазии.

В своих интеллектуальных метафорах Борхес бывает подчас дерзок по отношению к сакральным текстам западной цивилизации. Герой рассказа «Три версии предательства Иуды» оспаривает Новый завет, предположив, что богочеловеком был не Иисус, а Иуда, и искупление состояло не в смерти на кресте, а в гораздо более жестоких муках совести и в бесконечном страдании в последнем круге ада. Вот эдакая фантастическая мысль. И хорошо, что христиане не обладают таким запасом экстремизма, как мусульмане, приговорившие к смерти Салмана Рушди за его «Сатанинские стихи», в которых усматривалось оскорбление Магомета.

Конечно же, он не мог пройти мимо иудаизма. Каббалистические мотивы используются в рассказах, вошедших в сборник «Алеф». Но было еще и преклонение перед еврейским государством, побудившее его написать во время Шестидневной войны две поэмы об Израиле. И не случайно в 1971 г. на Международной книжной ярмарке в Иерусалиме писатель был награжден премией за вклад в борьбу за свободу личности.

Представляя читателям «ЕГ» рассказ Борхеса, я надеюсь, что они разделят со мной художественное наслаждение, которое вызывает проза этого писателя, и прочтут, если не сделали этого раньше, другие его произведения.

Михаил РУМЕР