К 100-летию Льва Разгона

Долгие годы Разгон был известен как детский писатель и правозащитник, проведший 17 лет в сталинских лагерях. После 80-ти появился другой писатель Разгон, повесть которого «Непридуманное» заняла достойное место среди лучших «лагерных откровений». Он открыл миру немало прекрасных людей среди жертв, осудил палачей, но с маниакальным упорством отмывал от скверны своего свекра Глеба Бокия, основателя СЛОНа (Соловецких лагерей особого назначения), которого некоторые считали масоном.

«Я долго лежал в холодильнике»

Лев Эммануилович Разгон родился 1 апреля 1908 г. на Могилевщине, в черте оседлости. Окончил исторический факультет Московского государственного педагогического института. С конца 1920-х гг. работал редактором, критиком и публицистом в детской и юношеской литературе. Женился на Оксане, дочери Глеба Бокия, одного из руководителей Октябрьской революции и крупного чекиста. В начале 1930-х пару лет работал в ведомстве тестя, затем – в издательстве «Детская литература». В 1938 г. Бокия расстреляли, а его дочь и зятя арестовали. Оксана вскоре умерла, а Разгон провел 17 лет в лагерях. В ссылке женился на Рике (как он ее величал), дочери одного из лидеров правых эсеров – Ефрема Соломоновича Берга. По возвращении в Москву вернулся к детской литературе, был реабилитирован и восстановлен в партии. В конце 1980-х стал одним из основателей общества «Мемориал». Тогда же опубликовал свои лагерные мемуары «Непридуманное» – книгу, в одночасье сделавшую Льва Разгона знаменитостью. Разгон был членом Комиссии по помилованию при президенте РФ, стал лауреатом премии им. А. Д. Сахарова «За гражданское мужество писателя». Умер в 1999 г., с любовью поминаемый друзьями и критикуемый бывшими узниками за попытки обелить Глеба Бокия, своего тестя и основателя СЛОНа.

Близкими друзьями Разгона было немало замечательных людей. Один из них, Булат Окуджава, посвятил ему в 1993 г. «Песенку Льва Разгона». Сначала шел эпиграф: «– Лева, как ты молодо выглядишь! – А меня долго держали в холодильнике... (в лагере)», а затем и сама «песенка»:

Я долго лежал в холодильнике,

Омыт ледяною водой.

Давно в небесах собутыльники,

А я до сих пор молодой.

Преследовал Север угрозою

Надежду на свет перемен,

А я пригвоздил его прозою –

Пусть маленький, но феномен.

По воле судьбы или случая

Я тоже растаю во мгле,

Но эта надежда на лучшее

Пусть светит другим на земле.

«Господин Разгон»

Среди близких друзей был известный писатель Владимир Ильич Порудоминский (хоть и на 20 лет моложе Разгона), ныне живущий в Кёльне и передавший автору очерка (специально для «Еврейской газеты») небольшую заметку-воспоминание: «Я близко дружил с покойным Львом Разгоном. Когда он начал писать свои тюремно-лагерные рассказы, составившие впоследствии прославившую его книгу „Непридуманное“ (это было, кажется, в конце 1960-х), он в большой тайне читал их некоторым друзьям, в их числе и мне. Однажды Разгон сказал мне, что хотел бы, чтобы я хранил у себя пополнявшийся всё новыми рассказами экземпляр рукописи; про этот мой экземпляр не должна знать ни одна живая душа. „Вряд ли в обозримое время удастся у нас напечатать рукопись, – прибавил он. – Посылать ее за границу я пока не хочу. Когда я умру, право распоряжаться рукописью останется Рике, когда умрет Рика, ты волен поступать с книгой по твоему усмотрению. Если у тебя появится возможность ее опубликовать, сделай это“.

У нас выработался своеобразный ритуал. Закончив очередной рассказ, Разгон звонил мне и говорил: „Готовь уху“. У меня дома умели готовить вкусную уху из продаваемой тогда в Москве почти без перебоев трески. Лёвочка, один или с Рикой, являлся к нам обедать. Под уху пили водку. После трапезы происходило чтение нового рассказа. Выслушав мои замечания (если таковые были), иногда подправив кое-что, Лёвочка передавал мне новорожденное сочинение, я доставал из диванного ящика папку с рукописью и подшивал новые листы к „делу“.

Однажды, когда рассказов набралось уже довольно много, Разгон попросил меня съездить с ним в Киев: он хотел показать их писателю Николаю Дубову, с которым давно дружил и с мнением которого очень считался. Николай Дубов, автор „Мальчика у моря“ и „Беглеца“ – вещей, входивших в золотой фонд тогдашнего, „твардовского“ „Нового мира“, – был решителен в суждениях, подчас максималистских. Он едва ли не всю ночь напролет проси-дел над рукописью Разгона, а утром выбрался к завтраку из своего плотно набитого папиросным дымом кабинета и без обиняков заявил: „Ты должен отложить всю ту чепуху, которой занимаешься, и целиком посвятить себя только этой книге“.

Когда мы после дальнейшего, уже подробного, разговора о рассказах вышли с Разгоном пройтись по городу и отдышаться, Лёвочка вдруг остановился, заплакал и произнес с отчаянием: „Я 17 лет был лишен возможности писать. Я не в силах писать только в стол“. И он по-прежнему работал над своими рассказами в свободное время, „для себя“, продолжая сочинять научно-популярные книги, книги для детей и юношества, статьи о детской литературе. Но История распорядилась так, что ему посчастливилось в „обозримое время“ опубликовать главный труд своей жизни.

1 апреля 1988 г. в Доме детской книги отмечалось 80-летие Льва Разгона. Никто из собравшихся, за исключением двух-трех человек, не знал, что несколько дней спустя в знаменитом в ту пору перестроечном „коротичском“ журнале „Огонек“ впервые появится в печати рассказ из „Непридуманного“ – „Жена президен-та“. В президиуме восседали тогдашние короли детской литерату-ры во главе с Сергеем Михалковым. Список выступавших был достаточно обширен и привлекал значительными именами. Но Лёвочка попросил выступить и меня. Я сказал ему, что нет смысла повторять за всеми приличествующие юбилею похвалы, лучше было бы объявить, наконец, что есть другой писатель Лев Разгон, которого пока не знают, но которого скоро начнут читать. Лёвочка напрягся на минуту – диковато, как с ним иногда бывало, сверкнул глазами: „Ну, давай! А я вместо ответного слова прочитаю «Афганского принца»“. Это был один из первых рассказов „Непридуманного“.

А потом появился номер „Огонька“ – и о Разгоне заговорила вся страна. Прослышав о собрании и прочитав „Жену президента“, Льву Разгону позвонила Зоя Воскресенская, профессиональная разведчица и вместе с тем детская писательница, автор многочисленных книг о Ленине. „Товарищем я вас отныне называть не могу, – презрительно процедила она. – Как же прикажете вас называть? Может быть, господин Разгон?“ И положила трубку».

«Плен в своем отечестве»

«Непридуманное» было опубликовано в 1988-м, а через пять лет дополненная и несколько переработанная книга воспоминаний Разгона вышла под названием «Плен в своем отечестве». В рассказах Разгона жертвы предстают не под выдуманными, а под истинными именами. Там есть, например, рассказ о жене Калинина, после лесоповала попавшей на «блатную» работу – удалять в бане гнид с одежды заключенных. Разгон, лично знавший немало сталинских приближенных (бывавших в доме родителей Оксаны), напомнил о судьбе некоторых из них в рассказе «Жена президента»: «Кажется, среди ближайшего окружения Сталина не было ни одного человека, у которого не арестовывали более или менее близких родственников. У Кагановича одного брата расстреляли, другой предпочел застрелиться сам; у Шверника арестовали и расстреляли мужа его единственной дочери – Стаха Ганецкого; у Ворошилова арестовали родителей жены его сына и пытались арестовать жену; у Молотова, как известно, арестовали жену... Этот список можно продолжить... И ничего не было удивительного в том, что арестовали жену и у Калинина».

В своей книге Разгон пишет также о других жертвах режима, в частности, об афганском принце (бежавшем в СССР брате свергнутого короля). О своей первой жене – Оксане Бокий (как, оказав яростное сопротивление чекистам, она заставила их вызвать ночью свою мать, которой отдали годовалую дочь Льва Разгона и Оксаны; как больная Оксана, лишенная лекарств, умерла, не добравшись до лагеря). О тесте Глебе Бокие и его друге Иване Москвине (одном из приближенных Сталина, вытащившего в Москву с периферии безвестного Николая Ежова). О Софье Александровне Бокий (бывшей сначала замужем за Глебом, а затем ставшей женой Москвина и подкармливавшей худосочного Ежова, вскоре инициировавшего ее арест и расстрел).

Диву даешься как не озлобился и, напротив, стал терпимее случайно выживший в дикой лагерной обстановке Лев Разгон. Да еще вступился за своего тестя, которого большинство соловецких узников считали одним из самых кровавых чекистов. Несколько строк из той же книги: «В очень для меня лестной статье „Масон, зять масона“… такой авторитетнейший публицист-исследователь, как Аркадий Ваксберг, написал, что Глеб Бокий командовал „не только соловецкими лагерями «особого назначения», но и всеми другими концлагерями, не „особыми» и не «специальными»“. На этот раз Аркадий Ваксберг допустил ошибку. Глеб Бокий не имел за всю свою многолетнюю работу в ОГПУ–НКВД никакого отношения к ГУЛАГу и к любым другим лагерям. Его имя оказалось связанным со знаменитым Соловецким лагерем не только благодаря названию парохода, курсировавшего между Кемью и Соловками, но и благодаря тому, что он был автором идеи создания концентрационного лагеря и первым его куратором.

Глеб Иванович Бокий принадлежал, конечно, к совершенно другой генерации чекистов, нежели Ягода… Идея создания на Соловках концентрационного лагеря для интеллигенции имела то же происхождение, что и массированная отправка за границу всего цвета русской философской мысли. Тех – за границу, а которые „пониже“, не так известны, не занимаются пока политической борьбой, но вполне к этому способны – изолировать от всей страны. Именно – изолировать… И первые годы Соловков были своеобразными, о них сохранилось много воспоминаний, в том числе и Дмитрия Сергеевича Лихачева. Запертые на острове люди могли жить совершенно свободно, жениться, разводиться, писать стихи или романы… А затем туда стали привозить ỳрок… и постепенно идиотски задуманный идиллический лагерный рай стал превращаться в лагерный ад. Бокий в последний раз был на Соловках в 1929 г. вместе с Максимом Горьким, когда для того, чтобы сманить Горького в Россию, ему устроили такой грандиозный балет-шоу, по сравнению с которым знаменитые мероприятия Потемкина во время путешествия Екатерины кажутся наивной детской игрой. А сам Бокий с 1921 г. и до самого своего конца был создателем и руководителем отдела, который даже не был отделом ОГПУ, а официально считался „при“…»

Ссылается Разгон и на Фодора Шаляпина, дружившего с Бокием и категорически возражавшего в своих воспоминаниях против приписываемых тому злодейств. Желание правозащитника обелить репрессированного (а затем реабилитированного) тестя по-человечески можно понять. Вряд ли Бокий излагал подробности своей тайной деятельности зятю (к тому же сотруднику, впервые познакомившемуся с ГУЛАГом, лишь оказавшись за колючей проволокой).

Масон

Разгон честно признается, что ему ничего не было известно и о работах возглавляемого Бокием сверхсекретного отдела «при…». Зато ныне про этот отдел написано немало очерков и романов (кое-что документировано – гораздо больше домыслов). Там занимались созданием собственных шифров, расшифровкой «вражеских» документов, радиоразведкой, попытками реализовать утопические (в те годы) идеи производства взрывов на расстоянии невидимыми лучами и даже организацией экспедиций в таинственную Шамбалу. Утверждают, что отдел Бокия помогал организовать экспедицию Рерихов к махатмам и тайно отправил в том же направлении бывшего террориста Якова Блюмкина. Душой этой эзотерики был нейрофизиолог Александр Барченко, надеявшийся установить кон-такт с носителями тайн Шамбалы (он возглавлял в отделе Бокия лабораторию нейроэнергетики). Согласно чекистским протоколам, Бокий, Барченко, Москвин и ряд «штатских» специалистов состоя-ли в так называемом Едином трудовом братстве  (ЕТБ) – тайном обществе, призванном поставить тайное знание на службу социализму (отсюда и оргвыводы о «масоне» Бокие).

В конце 1927 г. ЕТБ предприняло попытку установить контакт с известным мистиком Гурджиевым. Для этой цели Барченко передал Якову Блюмкину послание тайного общества, которое следовало вручить Гурджиеву. По-видимому, и за этими попытками стояло ОГПУ, во всяком случае, трудно себе представить, что кто-либо в СССР мог всерьез говорить о возможности таких контактов, не будь на то покровительства этого могущественного ведомства. Однако Блюмкин встретился за границей с Троцким, о чем стало известно начальству Блюмкина, после чего он был расстрелян.

Вся эта история обрывается в июне 1937-го, когда Глеб Бокий был вызван к наркому внутренних дел Николаю Ежову. Тот потребовал выдать ряд секретных документов, сославшись на соответствующий приказ Сталина. Глеб Бокий был человеком влиятельным и крайне амбициозным. Будто бы он ответил Ежову: «А что мне Сталин? Меня Ленин на это место поставил». Эти слова стоили ему очень дорого, домой он уже не вернулся. Еще раньше, 12 мая того же года, была разгромлена лаборатория нейроэнергетики. Все ее сотрудники были расстреляны. И всё же в «масона» Бокия поверить также непросто, как и в созданный Разгоном образ «соловецкого голубя».

Дуэлянт

Гораздо более жестко реагировал Разгон ещё на одну серию слухов, распускаемых по поводу его тестя. В 1920-е гг. в подмосковном Кучино тихо сплетничали о тайных встречах на даче Бокия, о чем много позже поведал профессор Соколов в «Булгаковской энциклопедии» (1997 г.). Будто бы у Бокия происходили дикие оргии, подсказавшие Булгакову сюжет Бала Сатаны в «Мастере и Маргарите». Намекали даже, что в этих оргиях участвовали несовершеннолетние дочери Бокия (одна из которых позже стала женой Разгона).

Художник Борис Жутовский был свидетелем и участником встречи Льва Разгона с одним из авторов публикаций о непристойном поведении Глеба Бокия в быту. Вот как он это описывает:

«– Вы – господин Соколов Борис Вадимович? – спросил мой дуэлянт, склонив голову к плечу.

– Ну, – ответило лицо.

– Я – Лев Эммануилович Разгон. Я хотел бы задать вам следующий вопрос, – едва переждав „ну“, продолжил Лёва. – Из каких источников вы почерпнули информацию, опубликованную в вашей книге, о том, что Глеб Иванович Бокий завел на своей даче бордель, куда втянул и двух своих юных дочерей?

– Взял это в личном деле Бокия в КГБ, на Лубянке, – ответил „Мартынов“, не соображая еще до конца, что его ждет.

– Вы – лжец, – сказал Лёва, – и негодяй. В личном деле Бокия на Лубянке я сам видел всего четыре листочка: два протокола допросов, приговор о расстреле и справку о приведении приговора в исполнение...

После чего Лёва потянулся на цыпочках, чтобы достать, и ляпнул противника по морде» (опубликовано в 2002 г. на сайте художника www.zhutovski.ru).

Еврейские корни

О еврейском детстве в могилевских Горках Лев Разгон рассказал в своей книге «Позавчера и сегодня». В лагере он ночами писал эти воспоминания, надеясь, что их прочтет дочь Наташа. Переслал тетрадь находившейся в ссылке жене Рике. Та переправила рукопись в Москву, а Наташа ее потеряла. Рукопись вернули Разгону 33 года спустя люди, прочитавшие «Непридуманное». По-следняя книга Льва Разгона вышла из печати в 1995 г.

Из опубликованного по поводу кончины Разгона в сентябре 1999 г. запомнился некролог еврейского писателя Матвея Гейзера: «Общаясь с Львом Эммануиловичем последние десять лет, когда ему было уже за 80, я спрашивал, что есть свобода в его представлении. „Вы ведь знаете, я был редактором детского издательства и много читал о стремлении к свободе героев Дюма, Стивенсона, Гюго. Но их стремление к свободе мне казалось романтикой, и не более. Настоящий же смысл слова «свобода» в тюрьмах, в лагерях я воспринял, как нечто библейское. Один из умнейших евреев, Генрих Гейне, сказал, что о свободе на всех языках говорят с еврейской интонацией, ибо исход евреев из Египта был первым уроком свободы всему человечеству“.

„Знаете, Матвей, – сказал он мне однажды, – когда я вижу вас, разговариваю с вами, меня тянет к еврейству…“ И он вспоминал белорусский городок Горки, в котором родился в 1908 г., маму, бабушку, маламеда из хедера, где будущий русский писатель получил первые уроки на идиш. Особенно часто возвращался он к песням своего детства. „Если бы не еврейские песни, я бы, наверное, забыл о своих корнях“, – признался он и запел старинную еврейскую песню о том, как ребе учит детей алеф-бейс. Эту песню он пел на одном из вечеров в Центральном доме литераторов.

„Знаю ли я идиш? Ведь я еврей и еврейский некогда был моим родным языком. Я говорю «еврейский», потому что слово «идиш» в переводе на русский означает «еврейский» и... другого еврейского языка мы не знали. Древнееврейский, «лошн койдеш», употреблялся только для молитв, к которым мы были не очень приучены. Я знал еврейский язык! Я знал все его тонкости, словечки, песни... По вечерам мама читала нам Шолом-Алейхема, Переца, Менделе Мойхер-Сфорима, читала стихи, и после ее смерти я узнал, что некоторые из них были ее собственными. А потом этот родной язык стал вытесняться другим, ставшим тоже родным, еще более родным, – русским. Нет, я не разлюбил свой первый родной язык, я по-прежнему любил еврейские песни, не пропускал ни одного спектакля в Еврейском камерном театре, с удовольствием ввертывал в речь еврейские пословицы и поговорки. Но постепенно он перестал быть моим языком, я говорил и со мной говорили только по-русски. Мама даже писать научилась по-русски, чтобы переписываться с двумя сыновьями, обитавшими на далеких островах ГУЛАГа...“

Мне было известно, что могила матери Льва Эммануиловича находится в еврейской части Востряковского кладбища. Уже там, в Востряково, на кладбище, я услышал молитву, которую произнес племянник писателя: „...Имя Его в мире, сотворенном по усмотрению Его. Да явит Он царство Свое при жизни вашей... и при жизни всего дома Израиля… и скажите: Амен“. И люди разных национальностей и вероисповеданий, даже атеисты, громко произ-несли „Амен!“ над гробом еврея Разгона».

Феликс ГИМЕЛЬФАРБ