Искренность переживания

Роман как зеркало эмиграции

На долю россиян, рожденных в сороковые годы, не пришлись главные испытания XX в. Это поколение вступало во взрослую жизнь в послесталинское время, когда позади были и мировые войны, и революции, и большой террор. Течение их жизни могло показаться сравнительно гладким. Система их не трогала, если они сами не бросали ей вызов и соблюдали правила игры, принятые в тоталитарном государстве. Только один соблазн поджидал их уже в зрелые годы, одно тягостное испытание – эмиграция.

Говорят, где-то под Римом есть кладбище – скучное голое пространство, усеянное скромными надгробьями, на которых русские и еврейские имена тех, кто умер на полдороге из советского прошлого в западное будущее. Умер на остановке, которой тогда был Рим, там дожидались разрешения на въезд в США.

Потом этих остановок уже не было, летели прямо из Москвы и Ленинграда, Киева и Одессы в Иерусалим, Нью-Йорк, Берлин. Жизнь в этом полете разламывалась надвое, еще не давая знать, насколько драматичен этот разлом. Всё будет пополам – быт и культура, сны и мечты, судьбы и страсти, всё будет ломаться и расползаться по странам. И литература – часть нашего духовного бытия – выйдет из рамок замкнутого географического пространства и расползется вместе с читателями и писателями по континентам, совершая перекличку романов, драм, поэм – ау, из Нью-Йорка в Москву, из Тель-Авива в Берлин. В этой перекличке живет культура советской цивилизации, отнюдь не умершей с исчезновением Советского Союза, а живущей как в России, так и в других странах, ставших приютом нашей эмиграции. И каждое художественное произведение в русскоязычном пространстве пытается охватить духовным взором эту культурную диаспору, увидеть ее и запечатлеть во всём многообразии прошлого и будущего, надежд и страстей.

Среди этих художественных произведений – роман Давида Гая «Сослагательное наклонение», изданный в прошлом году в Москве издательством «Зебра Е». Его герой – писатель и журналист – живет в Нью-Йорке, работает в разных русскоязычных периодических изданиях и носит в себе воспоминания о жизни, прожитой в Москве, о любви, которая зародилась там, а потом разломилась надвое с отъездом в Штаты, о попытке догнать эту любовь и о многом другом, что наполняет его внутренний мир.

Эмиграция в романе предстает не только воспоминанием об отеческих гробах, о прожитой жизни, но и расколом судеб, разъединением любящих людей, необратимым даже тогда, когда эти люди оказались в Нью-Йорке. В нем не просто ностальгия по прошлому, смешанная с горьким его отрицанием, но и тоска по необратимости чувства, переживания.

Книга читается на одном дыхании, ибо написана она пером, раскаленным от страсти, и пропитана такой остротой и выпуклостью воспоминания, таким ощущением полноты жизни, что читатель не может не войти в эту жизнь, не погрузиться в нее с головой.

Но этот роман не только о любви. Смысл его куда шире. Это рассказ о поколении, вошедшем в самостоятельную жизнь в шестидесятые годы прошлого столетия, чья жизнь при, казалось бы, ровном ее течении складывалась надрывно трагически. Автобиографизм прозы Гая при первоначальном ее чтении вызывает опасение – не мемуаристика ли это, которой так много сейчас в русскоязычном зарубежном пространстве? правомерны ли публицистические отступления, в которых чувствуется рука опытного публициста? не слишком ли много женских образов, входящих в биографию лирического героя? Но по мере чтения подобного рода опасения исчезают, потому что всё в этом романе всерьез, искренне, всё сказано своим голосом.

Свой голос особенно важен для писателя, ибо на выработку стиля у него иногда уходит полжизни. Гай строит свою прозу на душевной обнаженности, страстности размышления и ощущения, и потому она интересна и значительна. Причем его главный герой не заслоняет собой, своими переживаниями весь остальной мир, как это иногда бывает в такого рода эгоцентрических романах. Отлично выписаны образы: мужик-самогонщик, патриот-антисемит, раввин. И, конечно же, Она, та, на отношениях лирического героя с которой строится роман, Она – вызывающая его исступленное, жертвенное, безысходное чувство… Этот образ стереоскопичен, емок, противоречив – и он главная удача книги.

Действие в романе идет в двух измерениях – московском и нью-йоркском, – и главные герои живут в двух мирах. Так вот, Она вписалась в другой мир, обрела себя там и профессионально, и по-человечески – при всех мучительных переживаниях первых лет эмиграции. Я даже подумал, что хорошо бы написать исследование о причинах более частого преуспеяния женщин в эмиграции, чем мужчин, лучшей их приспособляемости к новой среде. Но это тема отдельная.

Когда закрываешь последнюю страницу книги Гая, задумываешься над тем, в чем причина читательской поглощенности действием, сопереживания страстям героя? И вспомнилось, как в одной русскоязычной берлинской литературной компании обсуждался последний роман Пелевина, писателя, столь занимающего современную российскую читающую публику. Я не отношусь к числу поклонников пелевинской прозы, более того, она вызывает у меня некое отторжение. Почему? Ведь в таланте этому писателю не откажешь. Я попробовал сформулировать причины своего отношения к этой прозе. Ее автор обладает талантом ловкого конструирования сюжетных моделей. Он постмодернист, жонглирующий легкоузнаваемыми смыслами, знакомыми сюжетными блоками. Это игра, талантливая игра. В такой литературе нет сердца, если подразумевать под сердцем искреннее переживание действительности. Искренен Пелевин только в одном – в своем отвращении к окружающему его миру.

Возвращаясь же к прозе Гая, скажу, что в ней искренность переживания, подлинность чувства и при всём драматизме действия – восприятие Божьего мира со всеми его горестями и страстями.

Михаил ТАРБОВСКИЙ