Говорит дирижер, публицист и общественный музыкальный деятель Игорь Блажков

Oн урожденный киевлянин. Здесь окончил консерваторию, одержал победу на республиканском конкурсе, руководил ведущими оркестрами, здесь был удостоен звания народного артиста Украины. Наряду с киевскими он выступал также с петербургскими, московскими и зарубежными оркестрами.

В его творчестве полярные контрасты: с одной стороны – музыка XX в., с другой – высокая классика. С 2002 г. Игорь Блажков живет в Германии.

– Игорь Иванович, ваша творческая биография охватывает полвека. Если воспользоваться расхожими клише – «человек-легенда», «живая энциклопедия», – то это о вас. Обдумывая план нашей беседы, я, честно говоря, не знала, с чего начать… То ли с так называемого «киевского авангарда», то ли с ваших открытий в области музыки XVIII в. Ведь всё так или иначе взаимосвязано. Поэтому давайте начнем с начала. Когда и как вы стали дирижером?

– Музыкой я начал заниматься довольно поздно, примерно лет в 13–14. Проучившись всего год в музыкальной школе и еще пару лет в училище, я уже в 1954 г. поступил на дирижерский факультет Киевской консерватории в класс А. И. Климова. Учился хорошо, мне была назначена персональная стипендия им. Чайковского. Но это продолжалась до тех пор, пока я не увлекся современной музыкой.

– Когда и с чего началось это увлечение?

– В консерватории активно действовало Научно-студенческое общество (НСО), в рамках которого каждый студент мог раз в год продирижировать и подготовить доклад о каком-либо произведении. В 1958 г. я выбрал «Жар-Птицу» Стравинского. Но как только об этом узнало руководство, исполнение велели отменить. Дело закончилось моим исключением из консерватории. Через полгода удалось восстановиться (моя мама выходила и выпросила это в ЦК КП Украины; приняли во внимание то, что я был сыном погибшего на войне), но без стипендии, так как я уже имел большие «грехи».

– Какие еще, кроме истории с «Жар-Птицей»?

– Начиная с 1957 г. я слушал передачи западноевропейских радиостанций из Загреба, и особенно – из Варшавы. Однажды я даже, потащив с собой большой приемник и магнитофон, ездил на дачу к друзьям, чтобы записать без помех концерты знаменитого фестиваля «Варшавская осень».

– Насколько я знаю, дело не ограничивалось этими записями.

– В поисках информации я расставил сети очень широко. Начал писать письма композиторам с просьбой о партитурах и музыковедам – о книгах. Адреса я брал из справочников «Who is who» или из зарубежных издательств. Самым первым, к кому я обратился в 1959 г., был И. Стравинский. Перечень моих корреспондентов постоянно рос. Все охотно откликались на мои просьбы. Особенно много пришло от тесно связанного со Стравинским дирижера Р. Крафта, также необычайно щедр был музыкальный комментатор Радио Гонолулу Кл. Колман.

– Радио Ганолулу? Звучит почти экзотически.

– На этот адрес меня навела статья в журнале «Музыкальная жизнь», автор которой рассказывал о том, как он во время кругосветного путешествия познакомился на Гавайских островах с очень интересным человеком, оказавшимся поклонником и обладателем большой фоноколлекции русской музыки. Я тут же навел мосты и предложил этому «человеку», то бишь вышеупомянутому Кл. Колману, обмениваться записями. И он начал присылать мне классику ХХ в.: Хиндемита, Бартока, Стравинского... Ведь у нас тогда ничего этого не было.

– Насколько я знаю, вам очень свойственна просветительская жилка и вы вскоре стали центром и фактически инициатором того, что сегодня во всех публикациях называется «Киевским авангардом»…

– Это историческое определение пришло много позже, а тогда, в конце 50-х гг., мой интерес к современной музыке разделял мой друг композитор Л. Грабовский, моя первая жена, ныне покойная музыковед Г. Мокреева. Со временем в этот круг вошли композиторы В. Сильвестров, В. Годзяцкий и позже В. Загорцев. Мы регулярно собирались. Слушали, обсуждали, а также практически осваивали музыку ХХ в. В частности, по присланному австрийским композитором Х. Елинеком его «Руководству по 12-тоновой композиции». Грабовский перевел «Руководство» на русский язык, и наш кружок начал его тщательно изучать. Особенно удачны были первые опыты Сильвестрова «Пять пьес» и «Триада» для фортепиано.

– Вскоре эти произведения прозвучали на Западе. Премьера «Пяти пьес» состоялась в Баден-Бадене уже в 1962 г. Как такое могло произойти в то время?

– По цепочке. В свое время я написал К. Штокхаузену. Он откликнулся, а затем он же сообщил мой адрес Ф. Прибергу. Известный публицист, автор книги «Музыка из СССР» (Кёльн, 1965), Приберг много способствовал распространению этой музыки, в частности произведений Сильвестрова, на Западе. Еще один путь возник через американского композитора, пианиста и дирижера Дж. Шпигельмана, благодаря которому советский музыкальный авангард уже в 60-е гг. прозвучал в Нью-Йорке и других городах США.

– И это в обстановке «глухого» советского режима. Могу себе представить, что вы были под «колпаком» у властей.

– Прошло каких-нибудь десять лет со времени партийных постановлений 1948 г., но ничего не менялось. Культурные журналы и газеты были переполнены «ждановской» лексикой, которая утверждала постулаты соцреализма, а музыка Запада называлась «антинародной», «буржуазной», «формалистической». Позже я узнал, что моя переписка тщательно фиксировалась КГБ. Я сделался на многие годы «невыездным» и впервые попал за рубеж лишь 1989 г.

– А ведь ваша судьба могла бы сложиться иначе, не положи вы голову «на плаху» новой музыки. Не сожалеете ли вы иногда о том, что не выбрали другой путь?

– Нисколько. Новые трудности лишь удесятеряли мою энергию. А попытки расправы начались, как я уже сказал, еще в годы студенчества. Затем были погромные акции летом 1962 г.

– Что послужило их непосредственной причиной?

– В декабре 1961 г. в Киеве состоялся Смотр молодых композиторов. Г. Мокреева поместила статью об этом смотре в польском музыкальном журнале Ruch muzyczny, где с энтузиазмом писала о сочинениях Сильвестрова и Грабовского. Начались «разборки», в том числе в разного рода «органах». В результате Галя была вынуждена покинуть Киев. Тогда же взялись и за героев ее статьи, и за меня. На республиканском совещании по идеологии 8 апреля 1963 г. я удостоился «званий» «пятой колонны» и «внутреннего эмигранта» и был безоговорочно уволен из Государственного симфонического оркестра Украины, где успешно работал с 1958 г.

– Однако эти репрессии закончились по принципу «не было счастья, да несчастье помогло». Вы переехали в Ленинград.

– Благодаря Г. Рождественскому. Осенью 1962 г. он должен был готовить оркестр к гастролям Стравинского, но внезапно заболел и в поисках замены обратился ко мне. Как известно, успех этих гастролей был оглушительным, и, видимо, это сыграло свою роль. С осени 1963 г. я был приглашен в оркестр Ленинградской филармонии, которым руководил легендарный Евгений Мравинский. По сравнению со сверхконсервативным Киевом в Ленинграде картина была совсем иной. И я наряду с классикой начал вставлять в программы сочинения современной музыки, в том числе моих соотечественников. Так, например, в 1965 г. состоялась премьера «Спектров» Сильвестрова, которая стала настоящей сенсацией: автора вызывали 12 (!) раз.

– Однако и ленинградская свобода оказалась весьма относительной. Этот, хотя и короткий (всего пять лет между 1963 и 1968 гг.), но весьма плодотворной период вашей деятельности также насильственно оборвался. Почему?

– Напомню, в апреле 1968 г. в Москве состоялся идеологический пленум ЦК КПСС по борьбе с «вражеской идеологией». Явно по доносу, в Ленинграде в июне 1968 г. было созвано заседание коллегии Министерства культуры СССР. Главной мишенью, конечно, были мои программы «авангардистской музыки» – по определению, которое фигурировало в составленных коллегией официальных документах.

– Я ознакомилась с этими документами. Особое впечатление произвела на меня «Справка управления музыкальных учреждений Министерства культуры СССР о недостатках репертуара Ленинградской филармонии 20 июня 1968 г.», где были перечислены все исполненные вами сочинения. От себя замечу, что ситуация сильно напоминала знаменитую кампанию против так называемого «вырожденческого искусства» в нацистской Германии. Ведь всё, что было названо в упомянутом документе, составило впоследствии классику ХХ в.: Ноно, Шенберг, Веберн, Варез, Айвз, Шнитке, Волконский, Денисов, Сильвестров…

– На этом заседании меня уволили с должности дирижера Ленинградской филармонии, а протоколы растиражировали и разослали во все концертные организации и музыкальные театры страны. А это было равноценно включению моей фамилии в «черный список». Должно было пройти девять лет, чтобы Ленинградская филармония осмелилась опять приглашать меня на концерты, но уже как дирижера-гастролера из «Укрконцерта».

– Итак, вы снова вернулись в Киев, где на протяжении многих лет руководили разными оркестрами: Киевским камерным, Государственным симфоническим оркестром Украины, «Перпетуум мобиле»... Последним – вплоть до переезда в 2002 г. в Германию. За все эти годы был накоплен колоссальный репертуар, записано более 40 грампластинок. Наряду с новой музыкой это классика, романтика, барокко. Что касается последнего, то здесь тоже был ряд премьер, подчас мировых, которым, насколько я знаю, предшествовала огромная подготовительная, в том числе изыскательская, архивная работа.

– Последние 18 лет я занимался расшифровкой и реставрацией нотных рукописей, найденных мною в собрании аббата Сантини (рукописный отдел ГПБ им. Салтыкова Щедрина, Ленинград), а также в нотной коллекции князей Юсуповых (там же). Это не известные в России и на Украине кантатно-ораториальные сочинения Кариссими, Перголези, Дуранте, Йомелли, Рамо, Куперена и др.

– Но были и другие источники. В 2000 г., когда мы познакомились, вы приехали в Берлин для исполнения программы, с которой связана почти детективная история. В краткой беседе, конечно, всего не рассказать. Но хотелось бы наметить хотя бы «сюжетную канву» этой истории...

– Здесь должна идти речь о знаменитом собрании рукописей, книг и нот Берлинской певческой академии,

– …которую в 1999 г. «открыл» в Киеве немецкий баховед Кр. Вольф. Это была мировая сенсация! А к концу 2001 г., после сравнительно недолгих переговоров, собрание было возвращено Германии.

– Да, но до этого оно в качестве трофея «тайно», как и всё трофейное искусство, находилось сначала в Киевской консерватории, а затем в Украинском государственном архиве-музее литературы и искусства. Я на протяжении 30 лет обращался к этому собранию, исполняя никому не известную музыку. Как, например, Концерт для флейты и камерного оркестра В. Фр. Баха, который среди других произведений впервые в Германии прозвучал в упомянутой вами берлинской программе.

– Сейчас доступ к собранию, и не только для вас, очень усложнился в силу правовых, материальных и прочих причин. Тогда же всё было проще... Может быть, не стоило возвращать?

– Я твердо убежден, что коллекция должна была быть возвращена законному владельцу. Хотя бы потому, что она не была бы так востребована на Украине. Ну, еще произведения сыновей Баха или Мендельсона нашли бы спрос у публики. Но, например, колоссальное собрание произведений братьев Граун – всё это может быть только здесь, в Германии, по-настоящему изучено, издано и исполнено.

– Игорь Иванович, по складу своей творческой натуры вы не только музыкант, но и то, что называется хранитель и носитель культуры. Если бы вы задумали писать мемуары, то они были бы преисполнены захватывающих эпизодов. Я имею в виду, например, недавно появившуюся на свет вашу статью 1963 г. «Стравинский на родине», подписанную тогда вымышленным именем: Анджей Ковалевский («Стравинский в контексте времени и места», Сб. ст., Москва, 2006). Что это была за история?

– В то далекое время я был почти единственным, разве что кроме М. В. Юдиной, кто поддерживал контакты с «опальным» в России композитором, – переписывался, посылал ноты и книги и пр. Думаю, поэтому его первый вопрос по приезде в Советский Союз в 1962 г. был: «Где Блажков?»

Выступления Стравинского, как я уже говорил, прошли с невероятным успехом. Уже упоминавшийся мной журнал Ruch muzyczny захотел осветить это событие и обратился ко мне. Я сразу же откликнулся и написал статью, но под чужим именем. Почему? Напомню еще раз, что после репрессий 1962 г. – как раз перед гастролями Стравинского – я приехал на его концерты «безработным» и был, что называется, «персоной нон грата». Подписаться своим именем в этой ситуации было подобно самоубийству. Но, слава Богу, настали другие времена, и я очень рад, что истина, пусть и через 43 (!) года, но всё же восторжествовала.

– Не менее интересную и важную главу составили бы ваши контакты с Шостаковичем и его музыкой.

– Эти материалы под названием «Встречи с Шостаковичем» отчасти опубликованы в книге «Между мгновением и вечностью» (Петербург, 2000).

– Еще одна замечательная страница вашей биографии связана с возрождением симфонии Дмитрия Клебанова «Бабий Яр»…

– Харьковский композитор Дмитрий Львович Клебанов закончил работу над симфонией «Памяти мучеников Бабьего Яра» в 1945 г. О трагедии он узнал, вернувшись на Украину из эвакуации, и решил воплотить ее в музыке. Это была первая симфония тогда еще молодого композитора. Многие подробности истории этого произведения я узнал от учеников Дмитрия Львовича, Марка Карминского и Ильи Польского.

Еврей по происхождению, Клебанов вырос в русскоязычной, как сейчас говорят, семье, далекой от каких-либо, в частности, музыкальных иудейских традиций. Поэтому, стремясь к подлинности, он обратился за помощью к знатоку этих традиций, харьковскому композитору и хормейстеру Зиновию Заграничному. Заграничный снабдил Клебанова источниками, которые тот и использовал в своей работе, явившейся своего рода сплавом классического украинского симфонизма и еврейского интонационного материала. Здесь и народные песни, и древние синагогальные песнопения вплоть до времен царя Давида. К тому же вся ткань произведения строится на основе так называемого еврейского лада «фрейгиш».

Премьера симфонии «Памяти мучеников Бабьего Яра» состоялась в Харькове в 1947 г., а в 1948 г. она была исполнена в Киеве под управлением известного дирижера Натана Рахлина.

Но в 1949 г. композитор стал объектом бешеной травли. Поставленная на Украине на широкую ногу борьба с космополитизмом началась в Киеве, где на собрании интеллигенции города в марте 1949 г. упоминалась и «порочная симфония» Клебанова. Потом волна травли докатилась и до Харькова – там все эти акции имели еще более сокрушительный характер. В то время профессор, заведующий кафедрой композиции Харьковской консерватории и председатель харьковского отделения Союза композиторов Украины Дмитрий Клебанов был смещен со всех своих постов. Симфония, посвященная мученикам Бабьего Яра, не была рекомендована к исполнению и пролежала «в столе» много лет.

Я познакомился с Клебановым в начале 70-х гг. Дмитрий Львович написал специально для Киевского камерного оркестра и оркестра «Перпетуум мобиле», которые я возглавлял, несколько произведений. Несмотря на неоднократные встречи и творческое сотрудничество, я, опасаясь, что это может взволновать и вызвать болезненную реакцию композитора, ни разу не решился спросить его о симфонии.

Дмитрий Львович умер в 1987 г., и после его кончины я счел своим долгом, в память о нем, возродить эту симфонию. В исполнении Государственного симфонического оркестра Украины под моим управлением она прозвучала в концерте 29 сентября 1990 г. в Дни поминовения «Бабьего Яра». Затем мы играли ее на выездном концерте в Житомире. И сразу после этого симфония была записана в фонд Украинского радио.
– В послесловии к нынешней публикации вашей статьи о Стравинском киевский музыковед Елена Зинькевич пишет: «Кто-то мудрый заметил, что быть выдающейся личностью – это не дар судьбы, а путь, избираемый в отчаянных обстоятельствах». Та роль, которую Игорь Блажков сыграл и продолжает играть в украинской культуре, давно позволяет назвать его нашим выдающимся современником. Что же касается «отчаянных обстоятельств», то, как видим, именно через них пролегает его жизнь в искусстве с самого начала, с тех далеких дней, когда он, как сказал поэт, «впервые шагнул босиком в действительность». А что сейчас, заслуженный отдых?

– Как сказал другой поэт, «покой нам только снится…». У меня много планов. Но об этом как-нибудь в другой раз.

Татьяна ФРУМКИС

]]>823