«На следующий день вновь засияло солнце…»Из книги «Фаршированная рыба»
В семье было нас пятеро: я и четыре сестры. Именно я должен был воплотить в действительность мечты моего отца, достичь в жизни тех высот, которые ему не покорились. Так случилось, что меня привлекла профессия, которая вовсе не тешила его самолюбие. Но это было позже… А пока – лучезарное детство, в котором всё доставляло радость. Я ощущал себя хозяином родного города Кенигсберга. Он казался мне, да и был, наверное, прекрасным. Множество памятников старины, озера, стены крепости.
На крепостном валу мы играли в войну и в разбойников. Вал был окружен рвами с водой, впереди рвов – небольшие рощи. Они должны были по замыслу фортификаторов помешать врагу рассмотреть систему укреплений.
Как я не стал дворником
Одно из многих неосуществившихся моих мечтаний связано с выбором профессии. Я очень хотел стать дворником. Желание это возникло в результате наблюдений за работой дворника в нашей школе. Всё, чего ты в жизни не достиг, остается в памяти прекрасным, и надолго.
Ежегодно к концу зимы в школьном дворе кое-где оставались смерзшиеся утоптанные пласты снега. В промежутках между ними с началом таянья возникали ручьи, напоминавшие бурлящие реки. Наш дворник казался кудесником. При помощи лопаты он направлял потоки в нужном направлении, придавая им форму, напоминающую иногда реку Нил на карте, иногда более извилистую Миссисипи, соединял реки каналами, обрушивал снежные лавины.
Пласты снега крошились, из них можно было многое построить и вообще способствовать приходу весны, а потом заниматься устранением пыли и мирового хаоса заодно – уже летом. Кроме того, дворники в своей работе не допускают ошибок. Конечно, есть какая-то ответственность и на этой работе, но она умеренна.
Позже, уже при нацистах, я пытался стать дворником, но эта профессия числилась в категории служащих, и нужно было быть арийцем, чтобы такую должность занять. Спустя несколько лет уже в Тель-Авиве мне не удалось устроиться дворником: все должности дворника были зарезервированы для философов и поэтов. И вновь спустя годы в Штутгарте мне отказали в должности хаусмастера. Я показался работодателю «слишком интеллигентным». Конечно, мои попытки устроиться дворником – это следствие нежелания брать на себя излишнюю ответственность. Так считал мой отец.
Вспоминая, как дело обстоит с этой профессией в Израиле, думаю, что это очень неплохая идея – вооружать поэтов и философов метлой. Исчезнет их вечная зависимость от прижимистых издателей и капризных читателей. Как знать, может, и вдохновения добавится – работа ведь на свежем воздухе.
Униформа
Вблизи Кенигсбергского замка – пруд, на берегу которого, рядом с красивым мостом располагался Сад биржи, где мы любили играть. Отец приобрел для нас абонемент на посещение этого сада. Мы чувствовали себя членами привилегированного общества. Деревянные ворота у входа в сад по своей архитектуре представляли нечто среднее между индийской гробницей и загородкой для слонов. На фоне этого сооружения казались весьма уместными два привратника в зеленых ливреях. Один из них – полный мужчина – обычно меньше реагировал на наши шалости.
В саду были игровые площадки, теннисные корты, кафе, крытые террасы, раковина для оркестра. Близость игровых площадок и кафе зачастую обуславливала попадание мячом в тарелку обедающих. Автора столь удачного удара по мячу обычно найти было невозможно.
В общении со здешними охранниками я впервые понял важность униформы. Человек в униформе моментально приобретает значимость. От него обязательно что-то зависит. Это касается и проводника, и почтальона, вожатого трамвая, и, конечно, офицера. Правда, иногда трудно сориентироваться, кто на самом деле торчит из униформы. Униформа очень уж нивелирует людей. Трудно их различать. Хорошо, если, как в случае с привратниками, – один толстый, другой – худой.
Визит слона
В городе было множество деревянных сооружений, и они часто горели. Отец рассказывал, что однажды во время представления «Сказок Гофмана» загорелся театр. Устремившаяся в панике к выходу публика в толкотне задавила нескольких любителей оперного искусства. Мне казалось это невероятным, ведь публика в театре всегда состоит из образованных людей.
Однажды загорелся цирк, вырвавшиеся на волю слоны бегали по улицам. К знакомому нашей семьи портному слон ворвался в комнату, неся на шее в виде воротника дверную раму. Слоны при этом никого не задавили.
Танец с Торой
Здесь я должен отдать должное синагоге, как это обычно делают евреи в день празднования Торы, отдавая должное священным свиткам, хранящимся в ней. Это свитки в их античной форме длинного пергамента, на котором начертано всё Моисеево Пятикнижие.
Пергамент этот скатан на двух деревянных палках, так что концы этих палок выступают. На них закреплены серебряные таблички на цепочке. Если эти cвитки на алтаре развернуть, то открывается подлежащий прочтению недельный отрывок Торы. Тора по-царски укутана в красное или зеленое бархатное одеяние. Здесь же подвешена серебряная указка в виде руки с простертым указательным пальцем. Она призвана способствовать тому, чтобы при чтении священного манускрипта ни одно слово не было упущено. Концы палок, на которые намотан пергамент, украшены серебряными или золотыми коронами с мелкими колокольчиками, мелодично позванивающими при каждом прикосновении к Торе. Свитки торы бывают разной величины: от больших до карманного размера, но все они нарядны и все содержат один и тот же текст.
В мои детские годы Тора вызывала у меня чувство восторга. В день Симхат Тора заканчивался годовой цикл чтения ее отрывков, и тут же чтение начиналось сначала, что символизировало бесконечность учения. В этот день свитки Торы извлекали из шкафа и их торжественно проносили по всей синагоге. В ортодоксальных и хасидских синагогах Тору выносили на улицу и обносили с пением и танцами вокруг здания, многие тянулись к ней с поцелуями. Празднующих не особенно заботило то, что наблюдавшие их «гои» ехидно улыбались. И кому может помешать кривая улыбка постороннего, когда у тебя в руках Священное Писание, и ты с ним танцуешь так, как это делал когда-то царь Давид.
Первая звезда
Для евреев любой день странным образом начинается не с утра, а с вечера, когда на небе появляется первая звезда. Наверное, это хорошо: день воцаряется не анонимно, не тайком, на склоне ночи, когда большинство людей объято сном. Он начинается на глазах у бодрствующих, так и заканчивается. С первой звездой ранней осенью и настает для евреев день самого строгого поста – Йом-Кипур. Для нас, детей, начинающийся с вечера пост поначалу вовсе не был в тягость. Мы, наконец, отдыхали от настойчивости наших любящих еврейских мам в их стремлении заставлять нас усиленно налегать на еду. На следующее утро дело обстояло не столь уж мажорно: отощавший желудок давал о себе знать, но было делом чести не проявить слабину и не «подъедать» тайком вместе с самыми маленькими, для которых пост не был обязательным. Чувство голода несколько смягчалось, поскольку нужно было идти с родителями в синагогу. Это отвлекало.
Ортодоксальные евреи и хасиды проводили в синагоге всю ночь. Молитва мне казалась очень уж длинной, особенно если учесть, что зачастую приходилось всё время стоять.
Звук шофара
Запомнилось мое детское восприятие звуков шофара. Рог барана рождал непривычную мелодию. Скорее всего, нашего синагогального кантора нельзя было причислить к крупным специалистам игры на этом древнем инструменте. Трудно себе было представить, что эти стоны могут заставить открыться небесные врата. Однажды, когда наш кантор заболел, община пригласила ему на замену кантора из Литвы. Этот мужчина извлекал из шофара звуки, услышав которые, я поверил, что от них могли рухнуть стены Иерихона и что именно так будут звучать трубы, оповещающие о Страшном суде. Так я впервые осознал, чем отличается мастер от дилетанта. В перерыве молитвы папа разрешал выйти на свежий воздух. Я выходил из синагоги, не будучи уверенным, что заслужил уже прощение всех моих прегрешений.
Поскольку синагога стояла на краю города, то с полей сюда доносились запахи зрелых овощей (шла их уборка), от голода казавшиеся особенно приятными. Возвращение к молитве особого удовольствия не доставляло, так как воздух снаружи был явно чище. Но сразу же охватывала меня торжественность момента и удивляли слова заключительной молитвы, понятные нам, детям, так как они произносились не на иврите, а по-немецки: «Господи, ты видишь, насколько мы уязвимы, если один день поста нас так ослабил». Впрочем, когда я сейчас размышляю над их содержанием, то не очень уверен в достаточной квалифицированности их перевода с иврита.
По дороге домой ощущалась особая легкость и потому, что не ел целых 25 часов, и особенно от уверенности, что избавился от грехов, накопившихся за год.
Вспоминая эти свои чувства, я сейчас порой сожалею, что не стал религиозным и редко бываю в синагоге. Ведь многие религиозные законы разумны, и предписания кашрута совпадают со многими научными рекомендациями современных диет. В конце концов, и обряд обрезания можно рассматривать как гигиеническое мероприятие. Хотя его обоснование иное. Религия рассматривает его как признак принадлежности к избранному народу. Странно только, что этот признак стыдливо запрятан в брюки.
Сколько людей надо убить, чтобы стать культуртрегером
Ложь, безусловно, предосудительна, когда к ней прибегает единица, но иное дело, когда ею пользуются на более высоком уровне. Допустим, когда учитель на уроке истории вдалбливает ученикам заведомую ложь или полуправду. Так было с историей Восточной Пруссии. Нам внушали, что она всегда была немецкой, что это прослеживается даже в звучании здешних географических названий. Дальше, уже вопреки логике, нам внушали, что немецкие рыцари, пришедшие сюда с запада, вырвали здешние «полудикие» племена из исторического небытия. Мы только не понимали, почему эти племена возражали против этого и поднимали бесконечные восстания. Нам доказывали, что, к счастью, эти восстания удавалось подавлять. Рыцари построили здесь множество крепостей – «бургов», и это тоже способствовало прогрессу.
Немного позже я стал себе задавать вопрос: «Сколько людей следует убить, чтобы заслужить звание культуртрегера, и скольких – чтобы прихватить целый край. Какой закваски должна быть ложь, чтобы ее успешно вдалбливать поколению за поколением. Оказывается, рыцарям, еще в XIV веке удалось «окончательное решение прусского вопроса».
Нам внушали, что белые американцы уничтожали краснокожих, а куда девались прусские племена, населявшие здешние земли, об этом как-то не было разговора.
Впрочем, не следует ли посочувствовать и немцам из Восточной Пруссии, у которых отняли их родные места немного позже. Не будем рассуждать о том, по праву или не по праву, но отняли. Интересно, что по этому поводу будут внушать ученикам учителя истории спустя века?
Плата за верность
Дядя Феликс всегда ощущал себя немцем. В детстве, отпраздновав дома Хануку, мы спустя несколько дней обычно праздновали у него Рождество и резвились вокруг елки.
В рождественские дни 1934 г. мы с моей женой, только что выпущенные из концлагеря, побывали у него в гостях. Прежде чем, возможно, навсегда, оставить Германию, хотелось навестить родной город и любимые места на Куршской косе.
Город очень изменился. Многие друзья и знакомые его оставили. Дядя отклонял все предложения о выезде. Он не мог уже оставаться владельцем своего магазина и обязан был передать его во владение компаньону-немцу.
Дядю мы застали на пороге его магазина. Он, как и прежде, приветствовал своих покупателей. Всё было по-старому. Показалось странным, что к дяде подходили мужчины в форме штурмовиков, жали ему руку и желали веселых праздников. Дядя постарел, выглядел согбенным. Все, как и мы с женой, советовали ему уехать. Он упрямо возражал: «Я немец, я не совершил ничего противозаконного, я остаюсь здесь». Больше дядю я не увидел. Его семья и он были отправлены в один из концлагерей в Польше и там погибли.
Многие жестоко поплатились за то, что они называли верностью родине и что на самом деле оказалось упрямой наивностью. Наверно, он не грешил против правды, называя себя немцем. По сути, мы и были немцами. Но только чего стоит правда, когда обществом овладело безумие. Жизнь жестокая штука. Пока огонек ее в тебе мелькает, ты сам заботишься, чтобы он не погас.
Порой удивительно, как равнодушны все друг к другу, да и природе наплевать, что случается с каждым существом. Очень выпукло я это ощутил в концлагере. Это было в 1933 г. Меня после допроса доставили из гестапо машиной для перевозки заключенных в эсэсовскую тюрьму в Темпельхофе. Был полдень, мы ехали по Фридрихштрассе, мимо мастерской, где я еще недавно работал. Я стоял в одиночной клетке и сквозь зарешеченное окошко смотрел на эту так знакомую мне нарядную улицу, с магазинами и ресторанами, на фланирующую по ней публику. Всё это было рядом и уже недоступно мне. Что было действительностью, так это моя измочаленная побоями спина, мой звериный страх перед будущим. Всё-таки утешает, что и после того, как я умру, настанет новый день. Еще мальчишкой я наряду со стихами писал сказки. Одна из них, со страшным содержанием, заканчивалась словами: «На следующий день вновь сияло солнце».