Память яблоневого сада

В саду нa Гомельщине посетителей встречают слова: «Детям, которые прошли фашистский ад»

В этом классе 21 парта и одна классная доска. Обыкновенный школьный класс на 42 ученика. Эти парты стоят в яблоневом саду. За них никто и никогда не сядет. Никто и никогда… Эти два слова – не из лексикона живых. За белыми партами под синим небом – незримо и навсегда – сидят 1990 учеников – узников детского лагеря Красный Берег. Здесь, где мы сейчас стоим, у этих детей брали кровь для офицерских госпиталей гитлеровской армии.Никто и никогда не сядет за эти парты… Никогда и никто не увидит, не услышит, не поцелует, не родит, не нарадуется своим детям и внукам. Умерли 1990 детских миров Красного Берега. Умерли, не родившись, тысячи и тысячи их потомков. Убита часть Белоруссии, часть мира. Мемориал детям Белоруссии – жертвам фашизма построен у деревни Красный Берег. Говорят, что ее название родилось от необыкновенного сада красных китайских яблонь, который когда-то вырастил здесь ботаник Незведский. Они цвели красными цветами и плодоносили красными яблокамии. (Когда я слушал историю сада, рассказанную экскурсоводом Людмилой Петровной Мелащенко, мне не давал покоя сумасшедший вопрос: откуда яблони знали, что здесь прольется столько ярко-красной детской крови? «Пока я изучала историю детских концлагерей в Белоруссии, я отплакала полгода», – сказала Людмила Петровна.)Посреди леса и яблоневого сада под небом Гомельщины стоит 21 парта и черная классная доска. Ступеньки полукруглой лестницы спускают нас в прошлое – больное, страшное и молчаливое. Нас встречает тоненькая фигурка девочки. Она – это начало светлой жизни, оборванной и убитой нелюдями. Она – это все погибшие дети земли… Мы идем к белым партам и черной доске. На ней аккуратным детским почерком написано: «Дорогой папенька! Пишу тебе письмо с немецкой каторги. Когда ты, папенька, будешь читать это письмо, меня в живых уже не будет. Моя просьба к тебе, отец, покарай немецких кровопийц. Это завещание твоей умирающей дочери. Несколько слов о матери. Когда вернешься, маму не ищи – ее расстреляли немцы. Когда допытывались о тебе, офицер бил ее плеткой по лицу. Мама не стерпела и гордо сказала, вот ее последние слова: „Вы не запугаете меня битьем. Я уверена, что муж вернется назад и вышвырнет вас, подлых захватчиков, вон“. И офицер выстрелил маме в рот. Дорогой папенька, мне сегодня исполнилось 15 лет. Если бы ты сейчас встретил меня, то не узнал бы свою дочь. Я стала очень худенькой, мои глаза впали, косички мне остригли наголо, руки высохли, похожи на грабли. Когда я кашляю, изо рта идет кровь. Мне отбили легкие. А помнишь, папа, два года назад мне исполнилось 13, какие хорошие были именины? Ты мне тогда сказал: „Расти, доченька, на радость большой“. Играл патефон, подруги поздравляли меня с днем рождения, и мы пели нашу любимую пионерскую песню. А теперь, когда я взгляну на себя в зеркало, – платье рваное, номер, как у преступника, сама худая, как скелет, и соленые слезы в глазах. Что толку, что мне исполнилось 15 лет? Я никому не нужна. Здесь многие люди никому не нужны. Бродят затравленные голодными овчарками. Я работаю рабыней у немца Ширлина, работаю прачкой, стираю белье, мою полы. Работы много, а кушать два раза в день, в корыте с Розой и Кларой. Так хозяйка зовет свиней. Так приказал барон. «Русы были и есть свинья». Я боюсь Клары. Это большая жадная свинья. Она мне один раз чуть не откусила палец, когда я доставала из корыта картошку. Живу в сарае. В комнаты мне входить нельзя. Один раз горничная, полька Юзефа, дала мне кусочек хлеба. Хозяйка увидела и долго била Юзефу плеткой по голове и спине. Два раза я убегала. Меня находил их дворник. Тогда сам барон срывал с меня платье и бил ногами. Когда я теряла сознание, на меня выливали ведро воды и бросали в подвал. Новость. Сказала Юзефа. Хозяева уезжают в Германию с большой партией невольников и берут меня с собой. Я не поеду в эту трижды проклятую Германию. Я решила, что лучше умереть в родной стороночке, чем быть втоптанной в проклятую немецкую землю. Я не хочу больше мучиться рабыней у проклятых жестоких немцев, не дававших мне жить. Завещаю, папа, отомстить за маму и за меня. Прощай, добрый папенька! Ухожу умирать. Твоя дочь Катя Сусанина. Мое сердце верит – письмо дойдет. 12 марта. 1943 г.».С обратной стороны классной доски, на обороте прощального письма Кати Сусаниной, – карта Белоруссии, сломанная, искалеченная карта. Сломанная, но не сломленная земля. На ней обозначены места, где находились детские лагеря медленной смерти, в которых у детей отнимали кровь… Карта убитого будущего… Возле нее – живые цветы.Тринадцать тысяч школ Белоруссии были уничтожены. Вместо них – детские лагеря. Красные от крови. (3000 л детской крови «дал» фашистской Германии соседний с Белоруссией латышский концлагерь Саласпилс. По крови белорусских детей статистики нет.)На совещании гитлеровских бонз в Житомире Гиммлер сказал: «Где бы на Востоке вы ни нашли ценную кровь – либо изымите ее, либо уничтожьте». На берегу речки Птичи, недалеко от деревни Кринки, был лагерь. Там содержались еврейские дети. По Гиммлеру, их кровь не была ценной, потому что была «нечистой». Поэтому 82 «юденыша» были выведены в лес и расстреляны. Случай спас только одного… Через всю площадь, выложенную матовыми плитами, от парт тянется кровавый «ручеек» красного полированного гранита… Сознание отказывается воспринимать то, что видят наши глаза. Мы идем по мемориалу, и навстречу нам плывет детский «бумажный» кораблик с двумя парусами. Такие кораблики мы тоже делали из тетрадных страниц и пускали их в плавание по весенним ручьям на улицах нашего детства. Этот приплыл в свою последнюю гавань под названием Красный Берег – напоминание о тысячах детей, весна которых была убита в 1943 г. На белых парусах – имена, навек отлитые в металле: Марина, Настя, Зоя, Вера, Аркаша, Тема, Арина, Петя, Оля, Олежка, Сима, Витя… Эти имена взяты из лагерных документов. Никогда уже эти ребята не отправят свои корабли в плавание по жизни. Жизнь была у них отнята. Остались имена и этот, один на всех, «белый пароход» детства.Белые паруса остались позади, и нам открывается мир детской мечты – 25 белых «мольбертов», 25 разноцветных детских рисунков, переведенных в вечные теперь витражи. Это рисунки 1946 г. из изостудии минского Дворца пионеров, которой руководил наставник многих известных белорусских мастеров Сергей Петрович Катков. Солнечный послевоенный мир сбереженных от смерти детей. Один из витражей выполнен по рисунку «Строящийся Минск» автора проекта мемориала «Красный Берег» Леонида Левина, которому тогда было 11 лет. А вокруг – яблони большого сада, свидетельницы жизни. Красный Берег взывает к дням сегодняшним и заставляет с болью вспоминать о прошлом. Смерть и свет – рядом… Сегодня сюда приходят молодожены, чтобы положить цветы у сломанной карты, у доски с письмом Кати Сусаниной, чтобы про себя произнести слова памяти. Их дети обязательно будут счастливыми, потому что за молодоженами, за белым шлейфом невесты невидимой охраной идут 1990 когда-то живших здесь детей. Не только об умерших думали создатели мемориала, но и о тех, кому жить на этой земле. Сюда приходят будущие мамы – выбрать своему ребенку имя из тех, что начертаны на парусе белого кораблика. Чтобы не прервалась связь времен. Мы уходим отсюда в полной тишине. Шумят яблони сада и ближний лес, молчат камни мемориала и люди. Слова могут помешать… Такой экскурсии не было еще даже у меня, перенесшей войну в возрасте Кати Сусаниной. Тишина. Слушают яблони Красного Берега, слушает Жлобин, Гомель, Минск. Слушает Беларусь. Идет Урок Истории. Твое письмо дошло, Катя! Мир праху твоему, дитя Беларуси! Завтра это письмо прочтут все, кто придет к «детской Хатыни», как уже назвал этот мемориал народ. К белому памятнику, где только одно черное пятно – классная доска с твоим письмом. Слушает Земля. Говорят мертвые дети Белоруссии.

Жанна ЛЕБЕДЕВА