Как русскоязычному большинству войти в религиозную культуру

Помню, как в России середины 1980-х гг. стало выходить из подполья еврейское национальное движение. Поначалу это вызывало интерес и желание принять в нем участие. Сам я много лет сочетал профессиональную журналистскую работу, да еще в таком ее своеобразном преломлении, как сельская публицистика, что требовало погружения в русский деревенский мир, с вечерними занятиями иудаизмом – изучением его истории, религиозной философии и даже в начальной стадии – иврита.
Это было мое личное, можно даже сказать, интимное увлечение, которое я ни с кем не делил, эдакая своеобразная реализация национального чувства. Однако когда в конце 80-х я вышел из своего духовного подполья и начал приходить в различные, недавно появившиеся в Москве еврейские общественные организации, то отнюдь не почувствовал желания разделить с кем-то свои национальные устремления и интересы. Хотелось чистоты, честности, братских отношений, искренности совместного переживания, а виделись борьба самолюбий, обиды и групповщина, конфликты из-за права покрасоваться на трибуне, бесплатно съездить в Израиль. Это варево не очень-то аппетитно пахло, и, приоткрыв крышку котла, хотелось ее захлопнуть и на цыпочках удалиться в свое уединение…
Конечно же, для человека, уже прожившего к тому времени большую часть жизни, наивно было думать, что может быть по-другому. Люди есть люди, и любая общинная жизнь, не обязательно еврейская, а любая – хоть русская православная, хоть немецкая протестантская, хоть турецкая мусульманская, – при ближайшем рассмотрении оказывается слагаемым скрытых или открытых конфликтов, противоречивых мнений и интересов.

«Ребята, давайте жить дружно!»

Я начинал свою эмиграцию в Ганновере. Там в середине 1990-х гг. внутриобщинный конфликт доходил до такого градуса, что полицию в синагогу вызывали. Ну а в Берлине – этой крупнейшей общине Германии – чего только не было! Наверное, не найдется ни одной крупной германской газеты, которая не писала бы о раздорах в берлинском еврействе. В прошедших в конце прошлого года выборах в общинный парламент участвовали четыре партии, и у каждой – при неразличимости программ – свои групповые интересы.
Но при всём многообразии возможных конфликтных ситуаций, которые, слава Богу, пока не проявляются в Берлине, есть одна линия водораздела, проходящая по общинному телу по всей Германии, – противоречие между русскоязычным большинством и немецкоязычным меньшинством.
Тема это старая-престарая, слов здесь сказано много, а толку мало. Но в чем, собственно, противоречие? – спросит далекий от наших дел человек. Меньшинство, состоящее в основном из потомков польских и румынских выходцев, эмигрировавших в Германию после войны, не устает заявлять, что оно готово всемерно содействовать адаптации своих единоплеменников, приехавших с постсоветского пространства, а те, в свою очередь, пытаются входить в общинную жизнь в самых разных ее проявлениях – и в общественном, и в религиозном. Вот вам, говорит меньшинство, общинный дом, где действуют столь знакомые вам по прежней жизни всевозможные клубы по интересам, вплоть до шахматно-шашечного кружка, вот синагога – приходите, молитесь, разделяйте с нами субботнюю трапезу. Давайте жить едиными национальными интересами, сообща молиться и справлять праздники, поддерживать Израиль и воспитывать в национальном духе детей. Что вам надо? Забудьте свои советские заморочки, свой атеизм, свою русскую культуру! Вы – в Германии. И недавний киевлянин или ленинградец согласно кивает, благодарит за науку.

Сколько ни говори «халва»…

А теперь представим себе того же пожилого киевлянина или ленинградца, пришедшего на субботнее богослужение. Он надел кипу, закутался в талес и даже вооружился молитвенником с русскоязычной транслитерацией. Молящиеся произносят ивритские слова, поют, раскачиваются, выносят свиток Торы. Всё это знакомо им с детства, их с детства учили молиться, понимать смысл этих духовных текстов, участвовать в этом высоком ритуале. Но нашего киевлянина или ленинградца никто этому не учил. Он пытается сам на склоне лет приобщиться к еврейской религиозной культуре, следит за молитвой по русскому переводу, но скоро теряет нить, богослужение уходит вперед, а он остается один в этом мире незнакомых слов и обрядов. Вокруг него кипит не только библейский иврит, но и немецкий язык, который он знает плохо, и, когда раввин комментирует недельные чтения по-немецки, он также вскоре теряет нить рассуждений. И за субботней трапезой норовит сесть с кем-нибудь из своих, русскоязычных, чтобы не оказаться в изоляции.
Так что же вы хотите, скажет представитель немецкоязычного меньшинства, пусть этот еврей учится, адаптируется. Но как? Для того чтобы общаться с раввином, который может помочь ему приобщиться к еврейской религиозной культуре, он должен прилично знать немецкий язык. Хотя бы так, как знает его взрослый сын, не говоря уже о внуке. Но сын работает в немецкой среде, внук учится в школе или в университете, а основатель этой трехпоколенной семьи как ни бьется с самоучителем, как ни ходит на всякие курсы для стариков, выше уровня «моя твоя не понимай» ничего у него не получается. Сколько ни говори «халва, халва», во рту сладко не будет. Сколько ни говори «адаптация, интеграция, вхождение в немецкую жизнь», коль скоро ты немолод, не работаешь в немецкой среде и воспитан в русской культуре, ты не адаптируешься настолько, чтобы жить той же жизнью, что и твой немецкоязычный единоплеменник, и так же чувствовать себя в его синагоге. И только душевной холодностью, полным игнорированием задач общины, главной среди которых является приобщение ее членов к еврейской религиозной культуре, можно объяснить позицию ряда общинных руководителей, отгораживающихся от проблем русскоязычного еврейства или спокойно советующих: «Учитесь, интегрируйтесь, осваивайте немецкий язык».
Из тринадцати нынешних руководителей Берлинской общины (имеется в виду правление и президиум парламента) десять родились в Берлине или были привезены сюда детьми. Это их отцы и деды приезжали сюда в послевоенные годы из Польши, Румынии, Латвии и так же, как мы, проходили мучительный этап интеграции, говорили на корявом немецком, обретали себя в какой-либо профессии, не утеряв вместе с тем своего еврейства и воспитывая в соответствующем духе своих детей и внуков.
Так ведь и мы хотим, чтобы наши дети и внуки были евреями и, живя в немецкой среде, соблюдали традицию, отмечали национальные праздники, ходили в синагогу, чувствовали себя естественно и органично в огромном здании еврейской цивилизации. Но для этого надо, чтобы и мы, отцы и деды, воспитанные в цивилизации советской, с ее примитивным атеизмом и фальшивым интернационализмом, могли обрести еврейскую традицию. Как это сделать?

Улитка и ее раковина

В Иерусалиме есть институт «Махон меир» (возможно, правильнее было бы назвать его «иешивой»), где преподает автор ежемесячно публикуемых в «ЕГ» страниц «Недельных чтений» – Юрий Линец. Это учебное заведение выполняет задачу воспитания (я бы даже сказал сохранения) еврейства диаспоры. Оно собирает молодых людей из разных стран, и в том числе постсоветских, и в течение года учит их ивриту, изучает с ними Тору, молитвенные обряды, всемерно приобщает их к национальной религиозной культуре, а заодно знакомит с Израилем, его святыми местами.
По возвращении к себе в Штаты, Францию или Украину этот молодой человек может продолжать учиться или работать по избранной им профессии, но он будет уже не просто формальным членом общины, евреем «по паспорту», а настоящим, соблюдающим традицию иудеем, соответственно воспитывающим и своих детей.
Две тысячи лет иудаизм спасал нацию от растворения в окружающей среде тех стран, в которых евреи жили. Они несли свод предписаний, обрядов, молитв, странствуя из страны в страну, как улитка несет на себе свою раковину. И сейчас, во времена обретения религиозного сознания после десятилетий атеистического морока, здание иудаизма продолжает заселяться в странах диаспоры, тем самым спасая нацию от растворения. Разумеется, далеко не все наши единоплеменники готовы принадлежать к религиозной культуре, к национальной традиции. Многие, считая себя этническими евреями, живут в рамках секулярного мышления. Это их право. Но уж в задачи-то общины – учреждения не только общественного, но и прежде всего религиозного – должно входить приобщение к религиозной традиции. И снова возникает вопрос: а как это сделать? «Махон меир» собирает молодых людей, которые за год, живя в Израиле, способны и библейский иврит освоить, и обрядовую культуру воспринять. Ну а что делать с нашим пожилым киевлянином и ленинградцем? Да ничего особенного. Для начала хотя бы русскоязычную синагогу создать, русскоязычного раввина пригласить. Этот раввин мог бы вести своего рода воскресную школу, где и стар и млад смогли бы проходить курс приобщения к традиции, включая и первичное обучение библейского иврита в пределах, необходимых для понимания молитв и богослужебного ритуала. А уж комментарии к недельным чтениям, как и другое духовное общение, должны проходить на русском языке. Ничего кощунственного в этом нет. Я отнюдь не призываю к переходу богослужения на русский язык, как это делают в некоторых других конфессиях, где молятся на языке страны пребывания. Иврит – святой язык, молиться еврей должен только на нем, потрудившись получить начальный объем языковых знаний, необходимых для молитвенных целей. Но общаться, проповедовать можно на русском, как это делают на немецком в немецкоязычных синагогах, до той самой поры, пока поколение дедов и отцов не сменится поколением выросших в Германии внуков.

Что такое синагога?

Ведь что такое, собственно говоря, синагога? Это помещение, которое, скажем, Берлинской общине с ее солидным объемом недвижимости выделить совсем не сложно, это свиток Торы, приобретаемый за вполне посильные для общины деньги, и, наконец, раввин и кантор, работу которых нужно оплачивать.
Практически любая группа евреев, скинувшись, то есть собрав взносы, может создать свою синагогу, как это сделали люди, сгруппировавшиеся в Берлине вокруг хабадного раввина Тайхталя, и как это делают в США, где все общины создаются вокруг синагоги, содержащейся на взносы прихожан. Это в Германии общинам выделяются бюджетные деньги, а в Штатах такого нет. Но уж коли в Германии государство поддерживает еврейские общины, хотелось бы, чтобы эти средства использовались и на вхождение молчаливого русскоязычного большинства в религиозную культуру.
Однако в приобщение к традиции входит не только создание «русской» синагоги с воскресной школой. Немало людей стремится соблюдать кашрут, который можно отнести к одному из основополагающих принципов иудаизма. Но из-за необычайной дороговизны кошерного мяса эти люди вынуждены от него отказываться, ограничиваясь рыбой, а подчас и вегетарианской диетой. Возможно, что ритуальный убой скота и контрольные функции раввината требуют определенных затрат, которые повышают цену мяса в сравнении с обычной магазинной. Но, может быть, общине пора организовать этот убой, взяв на себя затраты? Не только же преуспевшим людям есть кошерное мясо, а «социальщики», пенсионеры – им-то каково?

Недостающее звено

Около 20 лет назад я, будучи в США, оказался в небольшом городе под названием Окридж в штате Теннеси. После войны там был создан атомный научный центр, что-то вроде подмосковной Дубны. Среди специалистов этого центра имелось немало евреев, которые создали общину численностью всего 100 человек, но с синагогой и раввином, каковым был бывший москвич, получивший уже в эмиграции религиозное образование и смиху. Раввин пригласил меня выступить перед его прихожанами и рассказать о всяких российских делах, и я, попав в компанию пожилых ученых, ощутил ту атмосферу искренности и доброжелательства, которой так не хватало в московской общинной жизни и о которой можно лишь мечтать в жизни берлинской.
Естественно, такое общинное формирование, как берлинское, насчитывающее 11 тыс. человек, не может жить единой жизнью. Оно должно представлять собой союз общин, формирующихся около синагог самого разного толка – ортодоксальной, хасидской, реформистской, сефардской… Так, собственно, и сложилось. Только в этом списке не хватает еще одного очень важного звена – синагоги русскоязычной. Конечно, можно сказать: пусть ее создаст кто хочет, как создали синагогу хасидскую. Можно сказать и так. Но только зачем тогда Берлинская община с ее бюрократическим аппаратом, бюджетными средствами, штатом служащих и многообещающими декларациями? Если у весьма многочисленной группы евреев есть определенные духовные потребности, община должна идти им навстречу.

Михаил РУМЕР