Из книги «Вторая дорога»

Стихи разных лет

Кроме женщин есть еще на свете
поезда,
Кроме денег есть еще на свете
соловьи.
Хорошо бы укатить неведомо куда,
Не оставив за собой ни друга,
ни семьи.
Хорошо бы укатить неведомо куда,
Без оглядки, без причины,
просто ни про что,
Не оставив ни следа, уехать навсегда,
Подстелить под голову
потертое пальто,
С верхней полки озирать чужие
города
Сквозь окно, расчерченное пылью
и песком.
Хорошо бы укатить неведомо куда,
Запотевшее окно обстреливать
плевком,
Полоскать в уборной зубы
нефтяной водой,
Добывать из термоса
дымящийся удой,
Не оставив ни следа, уехать навсегда,
Раствориться без остатка, сгинуть
без следа,
И не дрогнуть, и не вспомнить,
как тебя зовут,
Где, в какой стране твои родители
живут,
Как тебя за три копейки продали
друзья,
Как лгала надменная любовница
твоя.
Кроме денег есть еще на свете
облака.
Слава Богу, ты еще не болен и
не стар.
Мы живем в двадцатом веке:
ставь наверняка,
Целься долго, только сразу
наноси удар!
Если жизнь тебя надула, не хрипи
в петле,
Поищи себе другое место на земле,
Нанимайся на работу, зашибай
деньгу,
Грей худую задницу на Южном
берегу!
Или это очень трудно – плюнуть
счастью вслед,
Или жалко разорить родимое
гнездо,
Променять имущество
на проездной билет,
Пухлые подушки на потертое
пальто…
Верь солдатской поговорке:
горе – не беда!..
Хорошо бы укатить неведомо куда,
Не оставив ни следа, уехать навсегда,
Раствориться без остатка, сгинуть
без следа,
С верхней полки озирать чужие
города
Сквозь окно, заплеванное
проливной луной,
Сквозь дорожный ветер ледяной…
1928–1929

  * * *

Всё наскоро, не достигая цели,
Всё начерно – так я дышу, живу
В чужих домах, на улице, в постели.
Среди людей, во сне и наяву.

Как будто я у звучного колодца
И пить хочу, и медлить не могу.
Вот добегу – и жизнь опять начнется
Младенчеством на райском берегу!..

Всё начерно – ошибки да помарки,
Всё наскоро – так я мой гнет несу,
Мой свет несветлый и мой жар
нежаркий,
И поздних слез бесплодную росу.

Я знал не страсть – посмертный
слепок страсти,
Я знал не день – слепые вспышки дня,
Не счастье, нет! лишь вечный сон
о счастье
Обманывал, как женщина, меня.

Один! Один... Протягиваю руку –
Безлюдна жизнь и комната пуста.
Душа поет, но я не верю звуку,
Его в себя вобрала темнота.
В ней глохнут краски,
увядает пенье,
Как фонари на улицах кривых.
И злобный бог, не знающий забвенья,
Прощает мертвых и казнит живых.
1930-е

  * * *

Я странный мальчик, молодой
прохожий,
Карман мой пуст, и речь моя темна.
Я только плод, покрытый смуглой
кожей,
Хранящий родовые семена.

Простой сезонник, временный
рабочий,
Я выполняю заданный урок,
День отбатрачу, но к началу ночи
Расчет беру – и снова за порог.

Ночь проведу под прошлогодним
стогом,
И снова в путь, едва забрезжит
день,
По бесконечным северным дорогам,
Вдоль безымянных сел и деревень.

Иду один, по сторонам глазея,
Пою стихи, чтоб было веселей;
От солнца порыжела бумазея
Косоворотки старенькой моей.
1930

   * * *

Страх разрушенья, страх
исчезновенья
Меня не смог ни разу уколоть;
Я не пугаюсь грубого мгновенья,
Когда моя изношенная плоть
Утратит жар, что дан ей был
на время,
Как погасает искра налету.
Но отвергая детскую мечту,
Бессмертия бессмысленное бремя,
Я думаю о неизбежном зле
И не боюсь распада.
Мне не надо
Ни рая, ни чистилища, ни ада,
Ни даже вечной жизни на земле.

Воистину меня страшит иное:
Остолбененье старости людской,
Ее самодовольство записное,
Безверье, сухость, чопорный покой;
Боюсь лишиться молодых
стремлений
Бог весть куда, в какую глушь
и дичь,
Боюсь увязнуть в паутине лени,
Всезнания бесплодного достичь.
Боюсь придти к заведомым пределам,
Где, может быть, подстерегает страх
Небытия, преображенья в прах,
Разлуки с жизнью, расставанья
с телом…
1940

  * * *

Опять безумный и влюбленный,
Как двадцать лет тому назад,
Стремлюсь душой испепеленной
Всё в тот же заповедный сад.

Всё та же темнота глухая,
Всё тот же тонкий звон в ушах,
Всё тот же ключ, не затихая,
Бормочет в сонных камышах.

И я навстречу смутным елям,
Опять на счастье и беду,
Завороженный прежним хмелем,
Тропинкой прежнею бреду.

Бреду туда, где еле светит
Всё тот же месяц молодой,
Где вновь меня никто не встретит
Над мертвой прудовой водой.
1943, Кисловодск

  * * *

Нас не одно и то же поле
Растило в давние года,
Но против разума и воли
Мы обручились навсегда.

Мы не одной и той же песней
Взбаюканы от первых дней,
Но встреча наша тем чудесней,
И цепи наши тем прочней.
Жизнь отковала эти звенья
И закалила в добрый час,
И языку сердцебиенья
Насильно обучила нас.

Мы разных станов, разной крови,
Но стоит нам сойтись вдвоем,
И мы тотчас же в каждом слове
Родные звуки узнаем.

И нет роднее в целом свете,
Чем этот стык, возникший вдруг
В блаженном стоне междометий,
В безмолвной перемычке рук.

24 августа 1948, Ветлосян