Исповедь бывшего модерниста

Заметки о современном изобразительном искусстве

«Сегодня конфликт в искусстве происходит не между истиной и ложью, красотой и безобразием, гармонией и хаосом, а между умением и профанацией»

Называется эта выставка «Art forum», и проходит она ежегодно в Берлине в громадных залах Центрального выставочного комплекса ICC.
Вот холст размером 5x5 м, изображающий половые акты гомосексуалистов. Вот портреты, созданные по принципу «точка, точка, запятая – вышла рожица кривая». Кругом картины, скульптуры и инсталляции, изображающие хаос и разрушение. Всего этого так много, что даже те немногочисленные «нормальные» пейзажи и портреты воспринимаются с недоверием: а нет ли и здесь подвоха?
И еще одна выставка.
Всадник с рассеченной надвое головой, держащий в вытянутой руке собственные мозги.
Ниже подпись: «Körperwelten. Die Faszination des Echten». Этот яркий, красочный плакат много месяцев «украшал» стены и афишные тумбы Берлина. Речь идет о выставке, которая пользовалась популярностью в городе, была рекордной по количеству посетителей, учителя приводили на нее целые классы школьников…
Теперь она гуляет по миру: Лондон, Вена, Токио…
Дело в том, что и всадник, и его конь, и беременная женщина с плодом внутри, и остальные 200 экспонатов этого жуткого паноптикума – трупы, части тел или человеческие органы. Это вызывало шок. А за шокированием зрителя скрывался вивисекторский эксперимент над ним.
Автор произведений Гюнтер фон Хагенс – профессор созданного им же гейдельбергского Института пластинации. Вот метод его творчества. Сначала Хагенс проектирует будущую композицию на компьютере. Затем отсылает проект в Китай, где в специальном центре 200 специалистов обрабатывают тела разнообразными препаратами, консервирующими ткани. Если есть необходимость, тела расчленяют, снимая по миллиметру пласт за пластом, придают им нужную форму.
По словам автора, выставка с самого начала была рассчитана на скандал и конфликт. И того и другого хватило с лихвой. Например, забили тревогу церковники: «Эта выставка – издевательство над здравым смыслом! Этот человек играет с мертвыми людьми, как с куклами Барби. Кто были эти люди? Как они жили и как умерли? Что скрывается за голой сенсацией?» Один из журналов ответил на некоторые из этих вопросов. Выяснилось, что на коже некоторых «экспонатов» остались татуировки, типичные для российского криминального мира. Оказывается, у доктора Хагенса была договоренность с Новосибирским университетом и он без проблем получал тела умерших, у которых не было родственников. Ба-а-а! Опять мы «впереди планеты всей».
Я не случайно упомянул доктора Хагенса. Этот человек сегодня является культовой фигурой в искусстве Германии, о нем много пишут. Фактически он модернист номер один, да и не только в Германии.
В отличие от немецких художников, мои русскоговорящие коллеги делят «мэтров» модернизма на две категории: мастеров, имеющих хорошую школу, и авантюристов, добившихся признания всеми правдами и неправдами. Гюнтера фон Хагенса все относят ко вторым, более того, некоторые вообще не считают его художником, а творчество – искусством.
Мне придется их огорчить. Хагенс – достойный представитель модернизма. Специалисты относят его к направлению, называемому Kunstwollen – воля художника, навязывающая зрителю суррогат вместо произведения, сделанного традиционным методом. Но самое главное, сам Хагенс считает себя художником, а свои «творения» – скульптурами. А это, по мнению теоретиков модернизма, и есть основополагающее.
Появление такой фигуры, как Хагенс, несомненно, есть последний и притом лицемерный выверт модернизма. Его тупик. Агония.
Сто лет назад в европейском искусстве сформировалось направление, взявшее курс на отрицание художественной традиции и отказ от человека как высшей ценности в искусстве. Декадентские его тенденции тогда еще не были выделены в «чистом виде». Они проявились отчетливо в более поздних его направлениях, таких как «фовизм», «кубизм», «экспрессионизм». Вместо поклонения красоте человеческого тела, над ним стали издеваться. В течение всего ХХ в. разрушительное действие этих тенденций становится всё более отчетливым, пока не приводит к полному распаду искусства. Как это произошло?
Я считаю, что путь модернизма изначально был ошибочным.
Ошибкой был отказ от гуманистической традиции.
Ошибкой была идея саморефлексии в искусстве.
Ошибкой была эстетизация безобразного.
Ошибкой был разрыв с прошлым.
Ошибкой был путь тотального отрицания и нигилизма.
Ошибкой было утверждение примата дисгармонии над гармонией.
Ошибкой было отступление от законов внутренней логики искусства.
Ошибкой были цели, несовместимые с эстетической функцией искусства.
Ошибкой было дать дорогу искусству «аутсайдеров».
Модернизм не был началом новой реальности, как казалось тогда. Он был лишь концом, эпилогом старой, классической традиции. По моему глубокому убеждению, он не был эволюцией, как в свое время Ренессанс, который нес в себе априорное понятие формы, унаследованное от Аристотеля.
Я считаю, что кризис был заложен в самом принципе подхода к искусству как к модернизации, где аксиомой выступает принцип непрерывного его обновления.
Ортега-и-Гассет так определял психологию модернизма: «Негативное настроение издевающейся агрессивности, превращенное в фактор эстетического удовольствия... состоящее из протеста против старого».
Ему вторит основатель дадаизма Тристан Тцара: «Современный художник не обязан делать ничего из того, что именуется высоким словом „искусство“. От Бетховена я блюю. Художник – это тот, кто таковым себя считает. Чтобы стать художником, достаточно показать публике собственную задницу».
Один из основателей абстракционизма Василий Кандинский: «Красота образует силу, ведущую не к духу, а от духа. Должен доминировать примат дисгармонии над гармонией, беспорядка над порядком, внутренние соединения торжествуют над внешним расхождением, связь устанавливается через разложение и разрыв…»
Немецкий художник Курт Швиттерс: «Я предпочитаю нонсенс, и это мое сугубо личное дело».
Идеолог «новых левых» Герберт Маркузе призывал авангардистов разрушать «высшую культуру низшими и деструктивными формами», изменить саму историческую миссию искусства.
Кто только не предлагал «сжечь Лувр» или «сбросить классиков с корабля современности».
То, что модернизм давно умер, понимают все. И те, кто справа, и те, кто слева. Но армии галеристов, искусствоведов, торговцев, просто тусовщиков – он нужен. Хотя бы для того, чтобы иметь смысл бытия или просто зарабатывать деньги. И они дружно, закатав рукава, реанимируют, бальзамируют, подкрашивают, припудривают этот труп. И будут делать это столько, сколько сочтут нужным. Деньги, деньги, и еще раз деньги – это единственное, что еще держит сегодня модернизм на плаву. К слову, модернисты начала ХХ в. были бессребрениками, некоторые из них умерли в глубокой нищете.
Сегодня нет не только великой идеи, объединяющей людей искусства, нет и надежды на ее возникновение. Нет крупных художников за исключением ветеранов, нет крупных теоретиков искусства. Немецкие художники не знают фамилий современных французских художников, и наоборот. А в 1920-е гг. начинающая художница Надя Ходасевич, живя в глухой белорусской деревне, знала о существовании в Париже художника Фернана Леже. В итоге она приехала в Париж и стала его женой. В те же годы многие в Германии знали о существовании в провинциальном Витебске школы Казимира Малевича.
Тяга к новаторству заложена в природе у многих творцов, но если «дом строить не на твердом основании», то главным в творчестве становятся внутренняя поза художника, зашкаливающий за границу здравого смысла катализатор его воображения, его рефлексия и избыток внимания к себе.
Как и раньше, среди художников много эстетствующих хулиганов, идеологических провокаторов, популистов всех мастей и просто психически неуравновешенных людей. Причем процент последних особенно высок. Эти люди всегда прикрывались правилом: «А кто и как укажет границу между здоровьем и болезнью?» Известно, что ведущие мастера искусства всех эпох в массе своей были психически здоровыми людьми. Именно модернизм резко изменил это соотношение. Немало литераторов, таких как Ф. Кафка, Ш. Бодлер, Ф. Ницше, А. Бретон, сделали свое больное подсознание предметом творчества. Но еще больше делали это художники. С. Дали, М. Эрнст, И. Танги, К. Швиттерс, Й. Бойс и др. исследовали свои галлюцинаторно-шизофренические видения. Модернизм везде и во все времена собирал под свои знамена людей со сложной психологической ориентацией. Современное искусство всегда привлекало врачей-психиатров. Главврач любой психлечебницы имеет коллекцию живописи своих пациентов. Самая знаменитая коллекция была собрана врачом клиники в Гейдельберге (родных пенатах доктора Хагенса) Хансом Принцборном. Вышедшая в 1922 г. его книга «Живопись душевнобольных» имела большой успех у немецких экспрессионистов. В сегодняшнем модернизме это направление называется «Аrt Brut» – сырое искусство, искусство аутсайдеров, душевнобольных.
Искусство – это жизнь идей, раскрываемых условным языком художественного творчества. Вопрос в том, что или кто стоит за этими идеями? Почему «сумасшедшая мечта» отдельных безумцев стала общей тенденцией развития современного искусства? Почему индивидуально-анархический бунт и нигилистическое отрицание общественной морали, пропитанные гнетущим пессимизмом и хаосом, пропагандой распада и цинизма, наполняющие произведения художников, выставляются на всеобщее обозрение?
Модернисты нередко работают на самых опасных и темных поворотах человеческого сознания, они растормаживают малоизученные стихии. Но даже и в случае с относительно здоровой психикой весь негатив модернизма распространяется и на самого творца. Рано или поздно всю силу отрицания он направляет на свой собственный внутренний мир, напрямую выходит на разрушение своего «я». За всё нужно платить.
Но мой вопрос не в том, высок ли процент психически больных людей среди модернистов. Я спрашиваю о другом: как такое явление, как выставка доктора Хагенса, стало возможным в обществе, в котором мы живем?
Как известно, нравственное здоровье общества определяется его духовным состоянием. Что такое современное европейское общество? Уже многие десятилетия молодежь всего мира подвергается влиянию современной музыки, немалая часть которой представляет собой музыку эстетически преображенного террора. В 1960–1970-х гг. многие представители этой музыки пропагандировали наркотики и свободный секс, в 1980–1990-х – воспевали ад и Сатану. А детские компьютерные игры, популяризация эзотерических практик в школе? Так не является ли многое из того, что происходит в современной культуре и искусстве, результатом союза с дьяволом? Здорово ли вообще наше общество?
Сегодня я смотрю на современное искусство чистыми, «промытыми» глазами. Смотрю отсюда, из Берлина, с этой стороны «бугра». Почти 30 лет я был с ними. С теми, кто остался «там». Двадцать лет я верой и правдой служил идеалу модернизма. Тогда это направление в искусстве воспринималось у нас в контексте общего стремления избавиться от эстетических догм. Наши кумиры были для нас полубогами.
Я принадлежу к поколению «семидесятников». Мы уже не застали оттепели, а нашли только задвинутые шлюзы. Мы жили музыкой Rolling Stonеs, Че Геварой, Сальвадором Дали, Фрейдом. Мы мечтали о коммуне художников. Двадцать лет «квартирных» выставок, ночных дискуссий, споров до хрипоты с «ортодоксами». Любой представитель классической школы живописи был для нас автоматически представителем «архаического маразма».
И вот пришла перестройка, а с ней и возможность выезда «за бугор». Объездили с выставками пол-Европы. И тут наступило отрезвление, шоры упали с глаз.
Произошла встреча с Богом.
«И увидел я новую землю и новое небо, ибо прежние небо и земля миновали…»
 Недавно наткнулся на свой манифест 1980-х гг.: «Мое творчество насквозь пронизано метафизикой и чувством онемения. Я вспоминаю, предвижу, фотографирую смуту своего подсознания и синтезирую всё это…» Неужели это был я? И я понял, что был Сизифом, катящим в гору – нет, не камень – собственную голову. Груз, который еще никому не удавалось донести до надежной опоры без веры в Бога.
Пришло время задать себе вопрос: кто ты? какой ты? для чего ты живешь? куда движешься? И, разумеется, вопрос всех вопросов: что делать?
Меняются условия жизни человека, меняется сам человек, меняется искусство. Его силовое поле постоянно сужается. Но мне чужда мысль о деградации культуры в ХХI в. Просто полоса, через которую мы теперь проходим, бурная, динамичная, мечущаяся. Идет накопление материала, кристаллизация новых ценностей. И кто знает, какие яркие, неизвестные качества приобретет изобразительное искусство. Хотя сегодня художественная ценность произведения утратила связь с уникальным и трудоемким исполнением, по-прежнему она зависит от способности художника видеть окружающее пространство по-своему и открывать в нем новое, неизвестное.
А это, согласитесь, редкость.
Призываю ли я, как советские искусствоведы брежневской эпохи, к «правдивому изображению людей труда» или к «фотографической правде фиксации элементов натуры», как у художника Шилова?
Нет.
Я был и остаюсь сторонником модернизма. И авангарда, если хотите.
Смотря что понимать под этим термином. Большевики, к примеру, считали, что идут в авангарде мечты человечества о светлом будущем.
Модернизм привнес в современную культуру много достоинств. Благодаря новой живописи наш мир стал ярким и красочным. Мощный толчок получили все виды декоративного искусства. И благодаря ему мы имеем современный дизайн с его разнообразными течениями и их интерпретациями. Недавно один французский режиссер откровенно признался: «Мы живем в эпоху, когда нет идей и нет гениев. Что делать? Надо просто честно делать свою работу, чтобы сохранить ту среду, где гении могут появиться».
Свой путь художник выбирает сам, так же как и свою позицию в современном мире, которая во многом зависит от того, насколько правильно он понимает глобальные процессы современности. Но ум здорового человека, свободный от приспособления к искусственно созданной моде, никогда не примирится с тем, что базовые духовные ценности человеческой цивилизации должны быть пересмотрены.
В свое время Матисс говорил, обращаясь к молодым художникам: «Не начинайте с того, чем закончил я». Не начинайте с традиционного требования модернизма: «Сначала поиск своего лица, затем – школа». Наоборот, школа – это точка опоры. Она не даст пропасть. И если это правило не для вас, то лучше меняйте эту «бранжу». Пока не поздно.
Чтобы не совершить фальстарт, не оказаться в положении застигнутого врасплох лунатика, неспособного объяснить свое поведение даже самому себе.
Возможен ли сегодня другой путь? Да. И формула его не нова: «Единство формы и содержания + гуманизм + мастерство».
Только искусство, отлитое в гармоничные, филантропические и устойчивые формы, останется вечным свидетелем прошлого, живущим в настоящем и в будущем.
Последние два-три десятилетия технократическая цивилизация приобрела черты, какие и во сне не виделись предшествующим поколениям. Но на искусстве это отразилось негативно. Трижды безумный техногенный мир стремительно вытесняет искусство из жизни человека на периферию. На наших глазах меняются параметры существования человека в мире и, соответственно, меняется сам человек. Невиданное до этого расширение информационного поля способствует не установлению связи между людьми, а, напротив, их разъединению. Человек живет сегодня в мире вещей, механизмов, аппаратов, стандартов, шаблонов и мертвых схем, в непостижимом и неуправляемом мире вещей. В мире, где и сам человек превращается в вещь. В манекен, который кто-то дергает за ниточки. Вот поэтому сегодня в обществе востребован не художник, а телезвезда, телевизионный ведущий. Канадский культуролог Ф. Дюмон прямо называет основным источником кризиса индустриализацию и технизацию культуры, которые посредством массовой коммуникации превратили искусство в мозаику зрелищ. Компьютер довел до апогея лозунг поп-арта 60-х гг.: «Это может каждый!».
К примеру, картины на холсте любого формата и любого сюжета компьютер изготовит молниеносно. Талант художника здесь не играет никакой роли. Как говорил А. Твардовский о некоторых писателях, «писать они не умеют, а им это и не нужно». Нужен талант гешефтмахера. Нужно умение найти спонсора и запустить механизм по принципу: проект, сочиненный одним, финансируется другим, раскручивается третьим, а адресуется всем и никому. Важен лишь факт проведения акции или выставки, так как он работает на имидж художника. Суть современного художника – провокация.
ХХ в. был интересен тем, что в нем происходила дискуссионная борьба стилей и направлений: соцреализм – модернизм, предметное –беспредметное искусство. Сегодня же конфликт в искусстве происходит не между истиной и ложью, красотой и безобразием, гармонией и хаосом, а между умением и профанацией. Речь идет о таком понятии, как «субкультура».
Субкультура – дитя модернизма, его плоть от плоти. В сущности, 90% сегодняшнего модернизма – это представители субкультуры.
Приставка «суб» указывает на несамостоятельность, суррогат. Культура и субкультура по сути своей антагонисты. Субкультура нацелена на построение своего, специфического, отгороженного от базовых вечных ценностей, мира. Проще говоря, Handwerk («мастерство рук») встретилось с открытой апологетикой дешевых суррогатов.
Но вот и пришел ХХI век.
С чем встретил его модернизм? Он стал общей схемой. А таковая, на поверку, всегда оборачивается дутостью. Жалкий лепет вчерашнего новаторства стал достоянием стариков, их манифесты стали Библией невежд. Ойкумена искусства засеяна зернами и плевелами. Остался только памятник эпохе в виде скомороха в засаленном одеянии, ползающего по паперти с протянутой рукой.
А что, если Пикассо был прав: «Я всю жизнь дурачил снобов!»?
А что, если и Дали говорил искренне: «Вы пытаетесь понять смысл этих картин, тогда как я, автор, их не понимаю!»?
Короли на поверку оказались голыми?
По сути своей искусство – высшая форма эстетического освоения мира.
Борьба с хаосом.
Гармония.
Чтобы система функционировала, она должна иметь подпитку хаосом.
Видимо, иногда необходимо на короткое время, лет так на сто, дать волю хаосу, чтобы очиститься. Чтобы осознать всю глубину падения, нужно дойти до самого края.
«Будущее искусство зависит от того, под силу ли ему окажется прийти к мировоззрению, способному обосновать оптимизм, то есть миро- и жизнеутверждение, этику более надежную и в более элементарной форме, чем мироощущение предыдущих эпох», – писал Альберт Швейцер.
А я бы добавил: «И хорошо, если в основе этого мировоззрения окажется Творец».
И еще я верю в самоочищающую силу искусства.

 P. S. Один немолодой уже, но всё еще фанатик модернизма, прочитав эти строки, отреагировал так: «Совершенно в духе советской критики 1920–1930-х гг. Я посчитал это комплиментом. Они тогда уже это предвидели…

Александр ТАРАНОВИЧ