Евреи-издатели «русского» Берлина

Связь еврейского народа с книгой необычайно глубока и насчитывает не одно тысячелетие. Не случайно книгопечатание у евреев называли «святым ремеслом». Книгопечатание и книготорговля, которыми евреи активно занимались, внесли значительный вклад в развитие разных областей науки, литературы и общественной мысли других народов. Не пытаясь объять необъятное, ограничусь в этой статье лишь воссозданием некоторых реалий эпохи, в которой проходила деятельность российских издательств и книготорговых фирм, основанных евреями в первые годы советской власти и в эмиграции, а также поделюсь наблюдениями, непосредственно связанными с этой темой.
Прежде всего отметим, что, если в дореволюционное время евреев-издателей и книготорговцев было сравнительно немного (это было вызвано, главным образом, ограничением для них прав жительства в основных культурных центрах России – Москве и Петербурге), то в послереволюционное время по меньшей мере треть частно-кооперативных издательств была организована евреями. Немало евреев было и среди ведущих сотрудников государственных научных или общественных издательств. Однако уже к концу Гражданской войны стало ясно, что большевики, ранее отвлеченные военными действиями, теперь решили перенести весь остаток агрессивности на работников «культурного фронта». И если раньше частные издательства не трогали, пытаясь как-то использовать их богатый опыт и связи в государственных целях, то к началу 1921 г. положение частников резко ухудшилось: ожесточилась цензура, были национализированы последние «неохваченные» ранее типографии, реквизированы все бумажные запасы «буржуев». Таким образом советская власть одновременно боролась с литературой, по словам В. Воровского, «безразличной для политической и экономической работы пролетариата и Советской власти», а также с явной конкуренцией, которую частно-кооперативные издательства создавали Госиздату, незадолго до того возникшему из недр малопрофессиональных советско-партийных структур.
Результаты этой неравной борьбы не заставили себя ждать. По свидетельству одного из пострадавших – известного петроградского издателя Ф. И. Седенко-Витязева, «целый ряд издательств погиб безвозвратно. У большинства из них сведены на нет все их издательские планы или грубо исковерканы их литературные начинания. Все те литературные течения, которыми была всегда так богата наша художественная беллетристика и поэзия, почти вычеркнуты из нашей жизни <…>. Литературная работа, как профессия, начала исчезать в Советской России». В подтверждение этому писатель Михаил Осоргин приводит сведения, полученные им во Всероссийском союзе писателей в начале 1921 г.: в одной лишь Москве у членов союза скопилось до 1500 печатных листов готовых к изданию и переизданию произведений. При этом за предыдущие два года увидели свет только 200 печатных листов. И вот незадолго до 500-летия книгопечатания в Европе советские литераторы вынуждены были вспомнить своих далеких догутенберговских коллег и, подобно им, обратиться к созданию рукописных книг. В московской «Книжной лавке писателей» они стали продаваться уже в октябре 1920 г., а в апреле следующего года их было уже 220!
Конечно, если сбросить со счетов, что незадолго до того, в пресловутом 1913 г., Россия по числу выпущенных книг была в числе наиболее развитых европейских стран, то само по себе появление рукописных книг, несомненно, порадовало библиофилов. За сравнительно доступную цену они могли не только приобрести один из трех-пяти безусловно уникальных экземпляров, но и почувствовать себя благородными меценатами, оказывающими посильную помощь материально нуждающимся литераторам, в том числе и таким, как М. Цветаева, А. Белый, Вл. Ходасевич, Ф. Сологуб, С. Есенин, И. Эренбург, М. Осоргин и др.
С наступлением НЭПа «рукописный период» послереволюционной русской литературы всё же кончился и, казалось бы, можно было вновь вернуться к цивилизованной форме литературного бытия. Однако доверие к новой власти у многих литераторов было окончательно подорвано и при первой же возможности они эмигрировали, увлекая за собой и издателей – своих верных друзей и помощников. Таким образом, за рубежом, главным образом в Берлине, вскоре обосновалось весьма значительное число «русских» книгоиздательств, вполне отражающих весь спектр мировоззрений и направлений литературно-художественной и научной интеллигенции бывшей России.
Почему же именно Берлин стал книгоиздательским центром русского зарубежья с конца 1920 по начало 1924 г.? Наиболее убедительно, на мой взгляд, это объясняет историк литературы Глеб Струве, считавший, что условия послевоенной инфляции и относительной дешевизны в Германии создали в Берлине особенно благоприятную обстановку для издательского предпринимательства. Не последнюю роль тут сыграло и то обстоятельство, что во Франции, да и в других странах Западной Европы, советское правительство еще не было признано, а потому советские люди не имели туда доступа. В то же время с окончанием Гражданской войны, введением НЭПа и установлением дружественных отношений между Советской Россией и Веймарской республикой ничто более не препятствовало началу их активных экономических и культурных связей. Именно тогда и возник в германской столице целый ряд русскоязычных издательств, которые, как отмечает Струве, «печатая книги в Германии, готовы были обслуживать и советский и эмигрантский рынок, и печатать авторов, проживающих как внутри, так и вне России». Всего в эти годы в Берлине было организовано около 40 «русских» книгоиздательств, развивших столь бурную деятельность, что в 1922 г. был установлен своеобразный рекорд: русскоязычных книг вышло больше, чем немецкоязычных! А ведь таких издательств было немало и в других русских эмигрантских центрах – Париже, Праге, Софии, Белграде, Риге, Харбине, а также ряде городов Северной и Южной Америки. Однако такого взлета русского книгоиздания, как в Берлине, не было нигде, даже в Париже – тогдашнем политическом центре русского зарубежья. Удивляясь этому обстоятельству, известный писатель-эмигрант Роман Гуль писал: «Может быть, это вопрос курса франка – не знаю. Но больших издательств <…> в Париже не было. Возникали и почему-то быстро умирали». «Меценаты выдыхались, – вспоминал известный поэт-сатирик Дон Аминадо, – профессиональные издатели кончали банкротством, типографии печатали календари». А несколько позже, где-то с конца 1923 г., когда в Германии стали вводить твердую валюту, такого же рода картину можно было наблюдать и в Берлине, что послужило началом конца книжного ренессанса русского зарубежья.
Следует отметить, что большая часть русскоязычных книгоиздательств и книготорговых фирм за рубежом была основана евреями и принадлежала им. На первый взгляд, это не столь заметно, так как евреи-предприниматели, наученные горьким российским опытом, предпочитали не давать лишнюю пищу антисемитам и скрывали свои фамилии под звучными, но нейтральными названиями собственных фирм. Попытаемся, к примеру определить родословную ряда берлинских издательств начала 1920-х гг.
«Возрождение»– основано в декабре 1921 г. А. Б. Левинсоном и Л. З. Кацем одновременно в Москве и Берлине.
«Геликон» – основано в Москве в 1918 г. А. Г. Вишняком и возрождено в Берлине в 1921 г. Просуществовало там до 1924 г., после чего семья издателя перебралась в Париж, где Вишняк время от времени выпускал отдельные издания до 1937 г.
«Мысль» – основано в Берлине в 1921 г. Г. А. Гольдбергом и С. Л. Кучеровым.
«Огоньки» – основано в Берлине в 1921 г. А. Г. Левенсоном.
«Петрополис» – основано в Петрограде в 1918 г. как книжный склад, а как издательство начало работать в конце 1921 г. В число его учредителей, помимо поэта М. А. Кузмина (председатель редакционной коллегии), вошли библиофилы Я. Н. Блох, А. С. Каган и Г. Л. Лозинский, фактически руководившие всем издательским процессом. В 1922 г. они открыли отделение издательства в Берлине, а с 1924 г. целиком перенесли туда свою деятельность. (Кроме того, А.С. Каган стал владельцем еще трех берлинских издательств: «Гранит», «Обелиск» и «Парабола».) С середины 1930-х гг. «Петрополис» перебрался в Брюссель, но еще до 1939 г. в Берлине продолжали издаваться книги под его маркой.
«Скифы» – основано осенью 1920 г. в Берлине Е. Г. Лундбергом, А. Шредером и И. Штейнбергом.
«Слово» – основано в Берлине весной 1920 г. И. В. Гессеном и А. И. Каминкой. Половина паев принадлежала известному немецкому издательству «Ульштайн».
Этот перечень можно было бы продолжить, однако лучше отметим одно из наиболее ярких исключений – Издательство 3. И. Гржебина: Зиновий Исаевич сохранил свое имя в названии фирмы. В конце 1923 г., незадолго до отъезда во Францию, Гржебин устроил в Берлине прощальную итоговую выставку – свидетельство его чрезвычайно напряженной и необычайно плодотворной деятельности с мая 1922 по октябрь 1923 г. Среди 225 книг, выпущенных им за это время, посетители могли увидеть самые разнообразные издания: от русской художественной литературы и изданий по искусству до учебных пособий и географических атласов. Наряду с сочинениями М. Лермонтова, Н. Лескова, Н. Некрасова и А. Чехова в издательстве увидели свет произведения А. Белого, М. Горького, С. Есенина, Ф. Сологуба, А. Толстого и др. Встречались на выставке и изысканные библиофильские издания, такие как трехтомное сочинение П. Муратова «Образы Италии», выпущенное в малом формате на рисовой бумаге; третье (и лучшее!) издание замечательной книги И. Лазаревского «Среди коллекционеров»; очаровательное издание «Первой любви» И. Тургенева с иллюстрациями В. Конашевича. А любители поэзии могли увидеть здесь едва ли не лучший сборник произведений Б. Пастернака «Сестра моя жизнь» с портретом автора работы Ю. Анненкова. Выставка заинтересовала весь «русский Берлин» и имела большой успех.
В задачу этой статьи не входит экономический анализ деятельности издательств и характеристика их издательского репертуара – это дело будущих исследователей. Стоит лишь отметить, что эти издательства, в основном, выпускали и продавали книги гуманитарного характера, большую часть которых составляла художественная литература, детские книги, учебники, мемуары, произведения философов, литературоведов, искусствоведов, эмигрировавших или высланных из России. Интереснее для нас то, что евреи-издатели способствовали также поддержанию (а в чем-то и развитию) высокого уровня книжного искусства, достигнутого Россией в предреволюционные годы. Достаточно напомнить о прекрасных художественных изданиях, выпущенных, например, издательствами «Геликон» или «Петрополис», сумевшими привлечь к сотрудничеству таких мастеров книжной графики, как М. В. Добужинский, Л. М. Лисицкий и В. Н. Масютин. А чего стоили 14 номеров знаменитого литературно-художественного журнала «Жар-Птица», выпущенных А. Э. Коганом в его издательстве «Русское искусство»! По свидетельству современника, он приобрел в Берлине огромное влияние не только в «русских», но и в немецких профессиональных кругах.
Нельзя также не отметить и то, что среди инициаторов создания в Берлине Общества ревнителей русской книги, ставившего себе целью «объединение любителей русского книжного искусства и содействие последнему путем специальных изданий, выставок, докладов, конкурсов и т. п.», мы встречаем рядом имена известного историка искусства В. Н. Ракинта и совладельца «Петрополиса» Я. Н. Блоха. Искренний интерес Якова Ноевича к оформлению книги был хорошо известен и ценим не только художниками, но и всеми авторами, работавшими с ним. Однако это увлечение обходилось издателю весьма дорого, что нашло отражение, в частности, в дружеской поэтической шутке, сочиненной совместно Н. Гумилевым, Г. Ивановым и О. Мандельштамом:
На Надеждинской улице
Жил один
Издатель стихов
По прозванию
Господин Блох.
Всем хорош,
Лишь одним
Он был плох:
Фронтисписы очень любил
Блох.
Фронтиспис его и сгубил
Ох!
Интересно также отметить, что секретариат Общества ревнителей русской книги находился в помещении антикварного магазина «Россика». В планы Общества входило также издание специального журнала «Библиофил», однако впоследствии увидел свет единственный номер другого журнала – «Русская книга за границей», в редколлегию которого входили Я. Н. Блох, С. И. Гринберг, А. С. Каган и В. Н. Ракинт, а в числе авторов был известный библиофил, владелец «Россики» Ю. С. Вейцман.
Конечно же, столь активное участие евреев в книжном деле русского зарубежья не могло не вызвать в эмигрантских антисемитских кругах разговоров о «еврейском засилье» в печати. Об одном эпизоде, подтверждающем эти настроения, вспоминает И. Левитан – бывший сотрудник Издательства И.П. Ладыжникова: «В памяти <…> жив тот день в начале двадцатых годов, когда берлинское издательство И. П. Ладыжникова получило от одного из своих покупателей письмо примерно следующего содержания: „Многоуважаемый господин Ладыжников, прилагаю чек на … марок и прошу выслать только что выпущенные в свет тома Гоголя, Тургенева и Достоевского. Пользуюсь случаем выразить мою бесконечную радость по поводу того, что существует Ваше русское дело, которое свободно от еврейского засилья и трудится на ниве русской культуры, издания русских классиков и достойных сочинений русских писателей“. Я ответил автору этого письма, что Иван Павлович Ладыжников, бывший одним из основателей фирмы в начале века, еще до войны вышел из издательства, и что оно с тех пор принадлежало Борису Николаевичу Рубинштейну (погибшему впоследствии в газовых камерах нацистов) и, увы, руководящую роль играют … евреи».
После всего сказанного возникает естественный вопрос: почему «русские» евреи-эмигранты, несмотря на известный антисемитизм русского народа, на жестокие погромы, пресловутую черту оседлости, унизительные процентные нормы и тому подобные «прелести» их предыдущей совместной жизни, все же не отступились от попавших в беду бывших хулителей и, более того, наиболее состоятельные из них помогали чем могли российской эмиграции пережить тяжелые времена? Наконец, чем вызвана столь активная поддержка евреями литературно-художественных и общественных организаций русского зарубежья?
Думается, на то есть, по крайней мере, две причины. Одна из них, как мне представляется, связана с той крайне щепетильной ситуацией, в которой оказались «русские» евреи-эмигранты после Октябрьского переворота. В ответ на постоянно дебатировавшийся в эмигрантских кругах вопрос о том, ответственны ли евреи за крушение русской державы и, следовательно, за бедствия, испытываемые русским народом, они должны были занять определенную позицию. И хотя все знали, что российское еврейство пострадало от революции не меньше, чем сами русские (особенно во время погромов); что на ниве еврейской культуры также всё выворочено и растоптано; что, наконец, сотни тысяч российских евреев тоже рассеялись по миру, тем не менее, психологически, благодаря троцким, зиновьевым и каменевым, определенная доля вины евреев представлялась всему миру очевидной.
Вот как расценивал эту ситуацию один из авторов известного сборника «Россия и евреи», выпущенного в разгар дебатов Отечественным объединением русских евреев за границей: «Превращению легенды в правду способствовали отчасти те евреи, которые громко заявляли о генетической связи между большевизмом и иудаизмом, которые громко хвастались широкими симпатиями еврейской массы к комиссародержавию. Психологическая правда нашей ответственности обязывает нас к тому, чтобы мы взяли теперь на себя часть ответственности за свержение большевизма <…>. Только этой борьбой мы спасем еврейство». При этом автор статьи призывал действовать, не теряя времени, так как большевизм мог пасть в любую минуту и тогда: «Горе нам, если мы опоздаем!».
Однако далеко не все придерживались такой точки зрения. Более того, большинство предпочитало вообще не касаться этого провокационного вопроса. Многие ограничивали проблему утверждением, что каждый народ вправе иметь своих выродков (в данном контексте – большевиков). В то же время и те и другие всячески помогали выжить русской эмиграции: кто участием в благотворительных акциях, кто активной поддержкой ее литературно-художественной и общественной жизни, в частности организацией и финансированием издательского и книготоргового дела. Тут мы подходим ко второй и, на мой взгляд, главной причине, а именно: еврейская интеллигенция искренне считала, что она в неоплатном долгу перед русской культурой.
В подтверждение сказанного уместно процитировать редакционный комментарий к статье известного писателя и журналиста Михаила Осоргина «Русское одиночество», опубликованной в 1925 г. в парижской газете русскоязычных сионистов «Рассвет». В этой статье Осоргин – человек глубоко порядочный и чуждый какого-либо черносотенного духа – утверждал, что может по пальцам пересчитать всех русских (по нации), принимающих достаточно заметное участие в общественных организациях прогрессивного характера. Кого же он там встречает в роли активных деятелей? Опять-таки, не русских, не славян, а главным образом евреев. И далее, пытаясь объяснить, что он понимает под «русским одиночеством», Осоргин пишет: «Короче говоря, там, где духовный уровень выше, где углублены интересы мысли и творчества, где калибр человека крупнее, там русский испытывает одиночество национальное; там, где близких ему по крови больше – одиночество культурное».
Возвращаясь к редакционному комментарию, следует особо отметить, что его автором, по всей вероятности, был сам редактор газеты Владимир (Зеев) Жаботинский. Он, в частности, писал: «М. А. Осоргину, по-видимому, особенно больно то, что и немногие очаги русской литературы, науки, искусства вынуждены в значительной мере опираться на еврейскую, а не на русскую дружбу. Почему русские так холодны к своей культуре – это их дело, не наше. Но наша позиция ясна. Мы от русской культуры получили много ценного – даже для нашего будущего, самостоятельного национального творчества... Перед русской культурой мы, российские евреи, должники; никакими грошами мы этого долга не заплатим. Те из нас, которые делают, что могут, чтобы помочь ей пережить тяжелое время, поступают правильно и, надеемся, будут так поступать и впредь».
Целиком согласиться с автором редакционного комментария нам сегодня трудно. Не правильнее ли было бы говорить здесь не о благодарности или долге, а об уважении и любви к русской культуре, в значительной мере обогащенной через христианство (истоки которого, как известно, лежат в иудаизме) еврейскими моральными ценностями? Таким образом, речь может идти, скорее, о взаимообогащении культур, чем о долге одной перед другой. Эта, несколько скорректированная, точка зрения представляется чрезвычайно важной для понимания самого феномена вклада евреев в развитие тех национальных культур, с которыми их свела двухтысячелетняя жизнь вне исторической родины.

Леонид ЮНИВЕРГ