Старик глух. Шум жизни редко долетает до него. Он настраивает слуховой аппарат и прислушивается: уборщица стучит ведром, кашляет сосед за стеной, где-то гудит телевизор. Да и что услышишь в доме престарелых? Что увидишь, кроме унылого лица жены? Говорить им уже не о чем – всё переговорено. К тому же оба глухи, а кричать нет сил. Они молча сидят за столиком в комнатушке-клетке как две одинокие старые птицы. Клетка убрана и опрятна, «кормушка» всегда полна. Вот несут на подносе обед, и они приступают к нему, как будто готовятся к серьезному делу. Даже процесс пережевывания и переваривания пищи для них теперь нелегок.

– Дёсна болят, трудно есть! – кричит ему в ухо жена.

Каждый день у кого-то из них, а чаще – у обоих, болит что-нибудь новое. Всё стало тяжким трудом – встать со стула, дойти до туалета, подняться с постели и снова лечь, заснуть, проснуться, спать и не спать...

Им не на что жаловаться. В немецком приюте их не обижают. Правда, невесело их престарелое «общество». Старик со старухой стараются не вылезать из комнатушки, чтобы не видеть обитателей богадельни –

обветшалых призраков с пустыми мутными глазами. Есть среди них идиоты, безумцы, пребывающие в тенетах сенильного помешательства. Они-то как раз пободрее прочих, их впадение в детство тяжело лишь только окружающим. Один, которого старик со старухой прозвали Ассенизатором, целыми днями моет клозеты, другой – Бегемот, с синюшным широким носом и отвисшей слюнявой губой – целыми днями громко вопит: «Полицай!»

Не с кем сказать слова. Да и слов нет, где их взять? Что и зачем говорить?

Обслуга в доме вежливая, обходительная. Один маленький китаец ласково улыбается им, когда уносит грязные тарелки. Немцы кланяются, приветствуют, старик отвечает: «Гутен таг!» Он пытается различать слова, но не может понять, о чем беседуют господа. Почти 60 лет назад младший лейтенант, командир огневого взвода Таллинского флотского экипажа Михаил Ефимович Геллер нахватался немецких слов в фашистском плену на станции Вырица. Недолго он воевал. В октябре 1941 г. его уже пленили. Волей-неволей научился чему-то за два года усиленных «языковых курсов». А теперь слова забылись, в памяти остался только холодный липкий страх. Теперь по ночам лежит старик, глядя бессонными глазами в потолок, и вспоминает. Как бы проживает всё заново.

Полтора месяца обучали его воевать на курсах комсостава. Чему научили? Ничему! 16 августа, в день рождения, отправили на корабле в Кронштадт, а оттуда с караваном «морских охотников», тральщиков –

в Аллин. По пути бомбили нещадно. А ночью его разбудили и приказали организовывать взводы и отправляться на поле брани. У него только фуражка была, но где-то раздобыл каску, патроны рассовал по карманам. Кто-то сунул в руки винтовку, и он возглавил взвод. Когда налетел немецкий самолет и стал бомбить, все стали с непривычки разбегаться по подворотням. Но какой-то капитан II ранга, гарцующий на лошади, закричал: «Куда бежите? Воевать нужно! Занимайте линию обороны!» Неразбериха, пожар, дым, стрельба, суматоха… Все бегут – и он бежит, стреляют – и он стреляет, кричат –

и он кричит: «Ура!!!» И была команда с вечера, чтобы всем сесть на корабли в гавани и покинуть Аллин, но многие об этом не знали. Когда сообразили, корабли стояли далеко. 5000 краснофлотцев остались на берегу. Стали разбиваться на группы, чтобы выходить из Аллина. И он ушел с одной из групп – человек 15 их было. Выходили они 34 дня, из них 5 дней были без пищи, потом ели сырую картошку. По ночам шли в лес, чтобы немного поспать, жгли костры, чтобы погреться. Было страшно, ведь кругом – немцы.

Всё-таки выбрались они из Эстонии и дошли до станции Сусанино, что под Ленинградом. Там сидели дачники, которые не успели перебраться в город. И они тоже решили прикинуться дачниками. Он и прежде-то не слишком походил на вояку, а теперь и подавно: одет был во всё цивильное – штаны, телогрейка, шапка. Тут предстала перед их взором мирная картина: идут по поселку семеро немцев, тащат за собой корову. Но, видно, кто-то «стукнул», потому что немцы прямиком направились к ним, и один из них гаркнул: «Аусвайс!» Всех забрали и вместе с коровой притащили в какую-то часть.

Михаил Ефимович уничтожил свой паспорт с «пятым пунктом», офицерское удостоверение и обмундирование. Прикинулся русским солдатом, бывшим учителем –

надо было оправдать интеллигентную внешность и золотые зубы. Придумал себе новую фамилию – Голев. Вдруг разбудят ночью? А спросонья трудно соображать, а так созвучно: Геллер – Голев. Товарища его, с которым они прошли весь путь, увезли утром в офицерский лагерь. А Голев, прикинувшийся простым солдатом, остался в общем.

Сейчас, когда он, глядя в потолок, просматривает кадры из своей жизни, он сомневается, что всё это было. А имя его, Голев, напоминает ему другое – Голем. С детства он знал еврейскую легенду о том, как раввин сделал искусственного человека из глины, Голема, чтобы тот выполнял ему черную работу. Во рту у Голема торчала магическая записка, которая стягивала к существу таинственные силы Вселенной. Однажды Голем разбушевался и кинулся бежать по темным улицам, сметая всё на своем пути. Раввин догнал его и вытащил записку изо рта. Создание упало бездыханным. От него не осталось ничего, кроме глиняного чурбана. Иногда в эти ночные часы старику кажется, что, как и Голем, он не стал настоящим человеком, а только марионеткой в руках невидимого Хозяина. И ему так хочется вернуть Творцу мистическую записку и прекратить существование.

Но всё продолжается. И наступает утро, и день снова тащится, как деревенская скрипучая телега по пыльной и скучной дороге. Чем больше тускнеет жизнь, тем ярче становятся воспоминания. Михаилу Ефимовичу повезло: начальником лагеря оказался славный немец, бывший преподаватель университета, который считал его коллегой и уважал. К Голеву относились по-человечески, сносно кормили, не переутомляли работой. Но его пожирал страх. Ночами он не спал, а в ужасе представлял, как раскроют его еврейство, как станут мучить, а потом потащат в концлагерь, где наконец умертвят.

Ожидание кошмара страшнее самого кошмара. Однажды во время работы военнопленный Михаил Голев бросил лопату и подошел к конвоирам. Помертвевшими губами он едва произнес три немецких слова: «Их бин юдэ».

– Ви битте? – молодой немецкий солдат вытаращил глаза и вопрошающе взглянул на охранника постарше. Голев хотел повторить признание, но не смог произнести ни звука, как будто кто-то затворил его речь. Тогда охранник постарше объяснил молодому, что пленный плохо говорит по-немецки, он хотел сказать «мюдэ» – устал.

– Ду бист мюдэ? Йа? Натюрлихь. Работать, арбайтен! – похлопал он его по плечу.

Зачем по нелепой случайности спас ему жизнь немецкий солдат? Ему 96 лет. И вся жизнь его – плен и тлен. Он – пленник судьбы, и не вырваться ему из ее цепких лап. Снова она сыграла с ним злую шутку, затащила на чужбину. Кому теперь выдохнуть в отчаянии: «Я очень старый еврей. И очень устал»? Как вернуть магическую записку, дающую ему силу жить? Бог, видно, забыл о старике Голеве. Агасфер, Вечный Жид, приговоренный к бессмертию, скитался по земле в бесплодном желании свести счеты с жизнью. Но смерть ему не давалась. Не дается она и Михаилу Ефимовичу. И в древние свои года стал он скитальцем. Никого у него нет в этом мире. Жена, с которой он был несчастлив, давно умерла. Сын утонул – Михаил Ефимович и прожил-то с ним меньше года. Когда на войну забрали, был сын маленьким, а когда вернулся Голев после своей страшной одиссеи, сын стал уже студентом, поехал на картошку и утонул. Сколько, оказывается, может выдержать человеческое сердце!

Женщина, с которой они сошлись на старости лет, чтобы вместе спастись от одиночества, настаивала на отъезде. А Михаил Ефимович никогда не умел никому отказать. Питерскую квартиру и небольшие сбережения отдали людям, которые за это обещали взять их с собой и заботиться о них. Старики сами захотели в приют – почувствовали, что они стали для «благодетелей» мучительным бременем.

И вот опять по иронии судьбы он среди немцев, таких же старых, немощных, как и он. Завязалось у Михаила Ефимовича безмолвное приятельство с Гельмутом – одиноким обитателем того же приюта. Гельмут тоже воевал на Ленинградском фронте. Теперь он, как тот немецкий солдат, который нечаянно спас старику жизнь, похлопывает его по плечу и ободряюще улыбается: «Мюдэ? Натюрлихь!»

Из фашистского плена Голев бежал на стареньком немецком велосипеде – сел и поехал. Не геройство его на это толкнуло, но отчаянье. Скрывался в лесах два холодных месяца – ноябрь и декабрь, тощий, голодный, как затравленный зверь. А в январе 1944 г. его «освободили» части Советской армии. И тут же посадили на десять лет по статье 58-1б – «измена родине».

Жизнь, как и смерть, не давалась ему. Что осталось от нее? Три пожелтевшие справки – вехи судьбы. Одна – о «пленении», другая – о досрочном, на год раньше, освобождении, третья – о реабилитации («Дело за отсутствием состава преступления прекращено»). Вторая бумага с фотографией: узкое лицо, измученные глаза, запавшие щеки, тонкая шея. Как там-то выжил – в Каргоплаге?

Спустя много лет Голев встретил в кинотеатре лагерного «кума», отъявленного негодяя. Тот его узнал и осклабился: «Ты еще не подох? Живуч!» Что уж тут поделаешь? А ведь в лагере сдохнуть было просто. Но приехал в 1946 г. брат, привез чемодан водки и пил с начальником лагеря. Дал ему 1000 рублей, и Михаила Ефимовича перевели с лесоповала на железную дорогу. От блатных спасла его податливость, добродушие. Он не жадничал. Каждый месяц брат и сестра присылали продовольственную посылку, половину он отдавал уголовникам, угощал их папиросами, не грубил – вот его и не трогали. А один, Зейсман, нажаловался начальству, что у него передачу отобрали, и поплатился за это жизнью: блатные ему 24 раны ножом нанесли. Другого, который не отдавал им карточный долг, они повесили. Не угодившему им бригадиру отрубили голову.

Из советского узилища бежать было невозможно. Последние два года Михаил Ефимович страшно болел и жил в инвалидном лагере. Но выжил, господи, выжил!

Старик смотрит в окно. Туда, где ветер кружит осенние листья. Смутное подозрение является у него: что, если люди похожи на эти листья? Может быть, невидимый ветер бросает их то туда, то сюда, определяя их поступки? А люди в своем простодушии полагают, что действуют по своей воле. Он вспоминает самый счастливый день своей жизни, день, когда его выпустили из лагеря. Изможденный, больной, он вышел тогда за ворота Каргоплага с маленьким старым чемоданчиком в руках и впервые почувствовал себя по-настоящему свободным.

Вера ВЕРБИЦКАЯ