«Русский язык –это eдинственное мое отечество»

Гость «ЕГ» – писатель Борис Хазанов

O Борисе Хазанове (Геннадий Моисеевич Файбусович) в Википедии сказано следующее. «Родился в 1928 г. Учился на классическом отделении филологического факультета МГУ. На пятом курсе был арестован (1949 г.) по обвинению в антисоветской агитации, освобожден в 1955 г. Окончил Калининский медицинский институт, работал врачом, затем редактором, печатал под псевдонимом научно-популярные книги для школьников, переводил письма Лейбница. Публиковал прозу в самиздате и зарубежных изданиях, в 1982 г. эмигрировал в Германию. Был одним из соучредителей и издателей русского журнала „Страна и мир“ (Мюнхен, 1984–1992). Живет в Мюнхене. Опубликовал восемь книг прозы и эссеистики в России, США, Германии, Франции, Италии и Израиле. Мастер повествовательного жанра, в каковом у Хазанова пересекаются и перемешиваются времена и культурно-архетипические мотивы. Произведения Б. Хазанова переведены на ряд европейских языков, он – лауреат нескольких литературных премий».

В другом справочном издании «Писатели русской эмиграции» В. Батшева творчество Хазанова характеризуется следующим образом. «В книге избранной прозы „Я Воскресение и жизнь“ главная тема – одиночество человека в современном мире. Это – единственное, что занимает Бориса Хазанова. Одинок скандинавский король Седрик X, надевший звезду Давида после вторжения нацистов в его маленькую страну („Час короля“), одинок ребенок, оказавшийся в водовороте семейной драмы и событий 1937 г. („Я Воскресение и жизнь“), одинок старик, единственный оставшийся в живых участник истории давно минувших лет („Антивремя. Московский роман“). Но все эти люди сохраняют силу духа – перед грозным натиском неумолимой Истории, перед деспотическим Государством, перед собственным душевным подпольем. В книгу „Идущий по воде“ включены литературные, философские и публицистические эссе, захватывающие широкий круг тем: прошлое и настоящее России, русская культура, судьба христианства в современном мире, взаимоотношения христианства и еврейства».

От себя добавим: писатель действительно значительный, один из наиболее крупных и глубоких русских писателей среди тех, кто живет в Германии. Сегодня Борис Хазанов в гостях у «Еврейской газеты».

– Геннадий Моисеевич, я хотел бы начать наш разговор с событий 30-летней давности. В 1976 г. я прочитал в ходившем по рукам в Москве эмигрантском журнале «Время и мы» статью под названием «Новая Россия». Позвольте привести отрывок из нее. «Я знаю, что когда я буду лежать на дне сырой и скользкой ямы на Востряковском кладбище, под дождем, похожим на лошадиную мочу, то и тогда мне будут сниться бесконечные дороги, лагерные частоколы, оперативные уполномоченные, стукачи и пьяницы. Меня будет преследовать кошмарный сон о стране, которая подобно доисторическим животным погибла оттого, что она была слишком большой, но последние слова, которые я оставлю ей, будут написаны по-русски. В море обломков единственное, за что я могу уцепиться, это русский язык. Веру в язык я противопоставляю вере в народ – умершего бога. Религиозное отношение к языку кажется мне, впрочем, вполне еврейским».

Мировоззрение, выраженное в этой статье, подписанной новым для меня тогда именем Борис Хазанов, было близко мне, как и людям той среды, в которой мы тогда жили. Завершалась статья следующим пассажем: «Можно основать русскую колонию где-нибудь в Канаде, Австралии, Новой Зеландии или вообще где угодно. Давайте сговоримся и махнем туда все. Там много места в отличие от этой большой страны, где так тесно. Пускай в этой Новой России будет вначале только тысяча граждан. Она станет расти, как кристалл. Там, на новой земле, как на новой планете, мы взрастим нашу свободу, сохраним наш язык, наш образ мыслей, нашу культуру и нашу старую родину».

Вот и махнули мы в Германию. Как это у вас получилось?

– Это история долгая и непростая. Я работал в те годы сначала врачом, потом –

редактором в журнале «Химия и жизнь» и одновременно был подпольным писателем, потому что писать и не печататься, писать и не состоять служащим литературного ведомства, писать, не числясь писателем, означало заниматься противозаконной деятельностью. Я был глубоко законспирированным сочинителем, и о моих упражнениях было известно трем или четырем людям: я твердо усвоил с самого начала, что литература есть занятие одиночек. Это занятие привело меня к тому, что я вступил в ряды самиздатчиков, стал автором основанного Александром Воронелем машинописного журнала «Евреи в СССР». И вот в седьмом выпуске этого журнала Воронель поместил мою статью «Новая Россия», которую потом перепечатал журнал «Время и мы». По правилам журнала «Евреи в СССР» анонимные или псевдонимные материалы не допускались. Тем не менее редактор, не желая подвергать меня (и себя) слишком уж очевидному риску, сделал автором статьи человека, до которого КГБ уже и не доберется. Это был инженер по имени Борис Хазанов, не имевший отношения к литературному подполью и диссидентству, к тому времени уехавший в Америку. Так родился мой псевдоним, который прилип ко мне. Псевдоним – не только способ скрыться за вымышленным именем, но и самоотчуждение; я до сих пор не привык к нему. Моей следующей публикацией в журнале был «Час короля».

Предполагалось, что КГБ не дотянется до меня, но вскоре мое имя было расшифровано. У одной женщины была обнаружена записная книжка, где были перечислены все авторы журнала. Вскоре Воронель уехал в Израиль, а я оставался. Редактором стал Илья Рубин, при котором журнал приобрел характер литературно-философского сборника. Потом уехал в Израиль и Рубин, где вскоре умер. Я состоял кем-то вроде литературного консультанта при двух следующих редакторах до конца журнала, то есть до его окончательного разгрома.

Осенью 1977 г. ко мне пришли с обыском. За этим, как водится, последовал вызов в прокуратуру, а затем на Кузнецкий мост в КГБ к субъекту в штатском, вероятно, майору или полковнику, который старался убедить меня в том, что автор найденной у меня вышедшей в Израиле книжки

Б. Хазанов – это я. Кто сидел, знает, что тактика в этих делах может быть только одна – глухая несознанка. Некоторое время спустя нашу квартиру взломали. Вторжение было предпринято с целью установить подслушивающее устройство. Само собой, прослушивался и телефон. Несколько лет я официально числился состоящим под следствием по делу о подпольном журнале «Евреи в СССР».

Во время второго обыска моей жене дали понять, что надо уезжать. Атмосфера сгущалась, жить становилось невыносимо. И я наконец решился на отъезд. В 1982 г. мы оказались в Германии, под Мюнхеном.

– Почему Германия?

– Судьба время от времени подавала мне знаки. Это судьба неслышно затрубила мне в уши, когда мы вышли из самолета в Вене в солнечный день 15 августа 1988 г., и я увидел при входе в аэровокзал немецкие надписи. То было чувство прибытия в Древний Рим – с немецким языком, священным языком моей юности, меня связывало многое – и не так-то просто было освободиться от этого чувства, от привычки взирать на страну (и вообще на Европу) сквозь литературные очки, увидеть реальность и начать жить обыкновенной жизнью на чужбине. Моим друзьям удалось мне переслать окольными путями кое-какие бумаги из оставшихся в России, среди них частично восстановленный роман. Я писал его заново в Штокдорфе, Веслинге и Грефельфинге под Мюнхеном, где мы провели первые годы изгнания.

Через два года после переезда в Германию вместе с Кронидом Любарским мы основали ежемесячный журнал «Страна и мир». В нем было в разные годы помещено довольно много моих статей и переводов. Мы занимались также книгоизданием, и таким образом появился на свет сборник моих этюдов под названием «Идущий по воде». Редактор журнала «Время и мы» Виктор Перельман издал в Нью-Йорке небольшой том моей прозы. Другой издатель выпустил в Нью-Йорке «Миф Россия», нечто вроде большого эссе, первоначально не предназначенного для русских читателей: книжка была заказана небольшим немецким издательством в Майнце, существующим со времен Гете. Основой для нее послужили статьи, печатавшиеся в мюнхенском журнале «Merkur». Вскоре благодаря настойчивости Аннелоре Ничке, ставшей моей постоянной переводчицей, мой роман «Антивремя» опубликовало DVA (Deutsche Verlags-Anstalt), издательство, которое с тех пор регулярно выпускало мои сочинения. Германия меня не предала. Я удостоился премий. Значение литературных премий – кроме того, что они помогают жить и выжить, – состоит не в том, что ими отмечен якобы достойнейший, а в том, что они делают отмеченного известным. В России «Антивремя» вышло в начале 1990-х гг.

– Хотелось бы вернуться к тому, с чего мы начали нашу беседу – к русскому языку, который вы 30 лет назад назвали «единственным своим отечеством». Вы писатель, 26 лет проживший в Германии, публикующийся и в России и за рубежом, про вас говорят, что вы обладаете «специфическим терпким русским языком, для описания которого необходимо оперировать в первую очередь дегустационно-винодельческой терминологией». И потому уместно поставить перед вами вопрос: едина ли русская литература?

– Мне приходилось писать на эту тему в «Новом журнале», и я позволю себе повторить кое-что из сказанного там.

Вопрос: одна или две русских литературы? – в 1970–1980-х гг. живо дебатировался за границей. Кое-кто размышлял об этом и в Москве. Официальная точка зрения была –

никакой другой, забугорной, русской словесности нет и быть не может. В переводе с советского языка это означало, что такая литература существовала и существует.

После крушения СССР споры прекратились. Критики и редакторы, а за ними и читатели в России с некоторым удивлением узнали о том, что зачахнуть от тоски по родине – не единственная участь русского писателя в изгнании. Оказалось, что и там можно что-то делать. Обнаружилось существование даже не одного, а нескольких очагов отечественной литературы вне отечества. Всё это теперь должно было вернуться и воссоединиться.

Эмигрантам объяснили, что эмиграция потеряла смысл. В свою очередь, беглецы клялись, что никогда духовно не порывали с родиной. Во всяком случае многим показалось, а некоторые даже убедились, что ничто не мешает им возобновить контакт со «своим читателем» – там, в России. Это были дни обновленных знакомств, узнаваний, взаимных упреков, примирения и, наконец, братания. Вслед за тем наступили будни. Выяснилось, что читатель уже другой и литературное начальство другое. И сами изгнанники уже не те, кем они были когда-то.

Я сильно подозреваю, что спустя пол-тора с небольшим десятилетия после исчезновения «железного занавеса» по-прежнему есть основания сомневаться, действительно ли обе части некогда единой литературы русского языка воссоединились.

Вместе с тем есть странный феномен неумирания экспатриированной литературы. Семьдесят лет тому назад Ходасевич писал об отчаянном положении молодого поколения писателей первой послереволюционной волны. Его статья, «Литература в изгнании», начинается словами: «Русская литература разделена надвое», далее говорится о том, что, хотя «национальная литература может существовать и вне отечественной территории», долго она не протянет. О том, что дни зарубежной русской литературы сочтены, писал и постоянный оппонент Ходасевича Георгий Адамович.

Но прошло сравнительно немного времени, и словесность, приговоренная к смерти, возродилась: это были писатели, оказавшиеся за кордоном во время войны. Вторая волна во всех отношениях уступала первой, но и она дала несколько важных имен, а главное, подхватила традицию независимой литературы. Казалась, и она обречена на скорое угасание. Но появилась третья волна, весьма многолюдная, и уже в самое последнее время – четвертая. В справочнике Елены Тихомировой 1998 г. только в одной Германии учтено 90 писателей-экспатриантов. В сборнике «Русские зарубежные писатели начала XXI в.» (2004, составитель Вл. Батшев) приведены автобиографии 50 писателей. Почти все они – эмигранты четвертого призыва. Большинство современных русских писателей в Израиле и США – тоже новоприбывшие.

Опять-таки покажется странным, что отчуждение не только не преодолено, но усугубилось. Это отчуждение обоюдное.

– Ну а что можно сказать о современном русском языке?

Никто, может быть, не относится к родному языку так ревниво, как писатель, ушедший в изгнание. Язык не портится, когда его хранят в холодильнике; эмиграция – это холодильник.

В Москве я слышал, видел, обонял язык, на котором уже не говорю. Слова-окурки, язык, пахнущий выгребной ямой. Сумел бы я воспользоваться художественными возможностями наречия, на котором изъясняются соотечественники – представители нового люмпенизированного общества? Вопрос. Я житель острова, который стремительно опускается на дно. Разумеется, на смену умирающей культуре идет другая, но ей потребуется много лет, если не столетия, чтобы созреть.

Проблема, однако, достаточно сложна: что значит сберечь язык, отстаивать его чистоту и неприкосновенность? Идея, не чуждая нам, как и нашим предшественникам, эмигрантам 1920-х и 1930-х гг. Их, как и нас, ужасал жаргон метрополии. Но язык, всякий язык, постоянно меняется (язык не может не меняться) – деградируя, одновременно развивается и на ходу меняет оттенки и знаки: то, что культурным людям сегодня кажется вульгарным, спустя одно-два поколения теряет отвратный запах, становится нормой. Борхес любил повторять: «Мы говорим на диалекте латинского языка». Грязный жаргон римского простонародья, язык гостей Тримальхиона, ломаная латынь провинций –

предок современных высококультурных романских языков. Есть прекрасные стихи Семена Липкина о «ломовой латыни молдаван». Но для этой трансформации по-требовались века.

И всё же, всё же… Мы не можем пересоздавать язык, который течет мимо нас, как вечная и никому не подвластная река, между тем как мы сидим на берегу, удим рыбку или зачерпываем горстями, чтобы совершить омовение. Но ведь и твердый берег был когда-то текучей стихией; мы сидим на этой окаменелости языка, голыми ступнями болтая в воде. Мы не можем по своей прихоти пересоздавать язык. Но портить язык, плевать в язык, мочиться в этот поток мы можем, что и происходит каждодневно в эпоху газет и телевидения, в царстве безответственного журнализма. Остается лишь верить в постепенное, со временем, самоочищение языка наподобие известного процесса самоочищения рек.

Речь идет об очевидном, удручающем упадке русского языка там, где на нем говорит весь народ, о каком-то нашествии варваров. Пусть не покажется странным, если в качестве примера мы укажем на инфляцию мата. Блатная феня – еще недавно ею кокетничали за интеллигентным столом, вроде того как пресыщенный автор «Сатирикона» упивался жаргоном римских вольноотпущенников и черни, – превратилась в общеупотребительную нормативную речь, так что уже не замечают, что изъясняются на языке подворотен.

Инфляция привела к девальвации. Матерная лексика, этот особый, на свой лад очень выразительный, очень национальный и редкостно изобретательный языковой фонд, на наших глазах выродился, утратил свою экспрессию, а затем и семантику, превратился в систему междометий, в шаблонный набор слов-паразитов, если и сохранивших какое-то подобие смысла, то разве лишь в том, что они маркируют социальную общность участников разговора. Симптом упадка, достаточно серьезный, но не единственный.

Нам хотят внушить – вот он, живой, всамделишный народный язык. Литература не вправе его игнорировать.

Можно было бы говорить о культе «плохописи», если бы те, кто плохо пишет, сознавали свою увечность. Языковая инвалидность российской прозы бросается в глаза: это захлестнувшая ее вычурность, манерность, дурновкусие, жалкое безмыслие, невыносимое, до мучительной зевоты, многословие. Полистайте известных прозаиков, публицистов, эссеистов, они как будто никогда не слыхали о том, что первым правилом литературного ремесла является точное, выверенное словоупотребление. Знание правильного значения слов оказывается попросту неизвестным. Утвердились неграмотные речения, неверное употребление иностранных терминов; об орфографии нечего и говорить. По-видимому, многие пишущие не отдают себе отчета в существовании различных и не допускающих беспорядочного смешения лексических слоев, не чувствуют разницы между речью современной и архаической, между литературным языком и просторечием, общенародной речью и социолектами. Писатель, голос общественного слоя, который следует называть люмпен-интеллигенцией, хочет быть раскованным и современным, хочет вволю «стебаться в текстах, благо великий и могучий русский язык весьма этому способствует», и вместе с тем показать, что и мы не лаптем щи хлебаем. Он груб и циничен, и тут же – псевдоученая речь, плохо понятые специальные термины, модные западные имена, шикарные американизмы. Мы слышим эту замусоренную речь, когда гости из России появляются на улицах западных городов, ухо ловит грязные словечки, вульгарные интонации. Слава Богу, никто, кроме бывших россиян, не внемлет этому языку.

Я прекрасно понимаю, что претензия «хранить чистоту русского языка» в эмиграции смешна. Она была утопией и три четверти века назад. Мне хотелось сказать одно: вопрос о двух литературах отнюдь не снят с повестки дня. В конце концов, каждый русский писатель, живущий вне России, решает его сам для себя. Но правильней будет сказать, что ни тот, ни другой ответ –

единая литература! две литературы! – в отдельности не исчерпывают тему. Истина лежит посередине. Мы имеем дело с диковинной словесностью. У нее одно тело и две головы. Может, и к лучшему.

Беседовал

Михаил ЗАРАЕВ