К 55-й годовщине со дня смерти композитора Имре Кальмана

Впоследние годы Шиофок на Балатоне превратился в один из самых популярных курортов в Европе. Превосходно оборудованные пляжи, песчаное дно и теплая вода озера, растянувшиеся вдоль берега современные отели, знаменитая венгерская кухня, прекрасно налаженная инфраструктура и полный комплекс индустрии развлечений – всё это привлекает сюда всё большее число туристов. Но самый популярный бренд города – Ирме Кальман. У местной ратуши установлен его бюст, в городе – памятники. Его именем названа улица и культурный центр, где исполняются созданные им оперетты. Конечно, есть в Шиофоке и музей композитора.

Но если у памятников Кальману гости курорта фотографируются с удовольствием, то в музее посетители крайне редки. А наша попытка войти туда целой тургруппой произвела такой фурор, как если бы Балатон вышел из берегов. Ведь экспозиция музея, разместившаяся всего в трех комнатках, с самого начала была рассчитана на редких посетителей. Афиши старых спектаклей, фотографии давно ушедших актеров, театральные декорации, расставленные по углам пианино, да еще гипсовые слепки рук Кальмана – всё это традиционный интерьер такого рода музеев. Здесь главное другое – музей расположен в доме, где жила семья Кальмана, где осенью 1882 г. будущий композитор увидел свет и где сделал первые шаги. По этим улицам бегал мальчик Имре и это озеро считал первой своей любовью. Его отец был крупным предпринимателем и коммерсантом в Шиофоке. Но, как оказалось впоследствии, – неисправимым романтиком. После того как в город была проложена железнодорожная колея, он загорелся идеей превратить Шиофок в курорт и прогорел на этом. Он опередил свое время: позже это успешно сделают другие люди. А маленький Имре уже с десятилетнего возраста был вынужден самостоятельно жить в Будапеште – у родственников, у сестры Вильмы. До той поры, пока вся семья не переберется в столицу. Правда, старший брат Бела остался в Шиофоке. Он получил там место в банке и на время стал главной опорой семьи. А его младший брат тем временем начал постигать азы науки в будапештских гимназиях. И мечтал о занятиях музыкой, которая вошла в его жизнь с детства: песнями странствующих цыган и народных праздников, мелодиями гастролировавших в провинции театров, музыкальными экзерсисами сестры, которые он слушал, сидя под роялем во время ее занятий, или скрипичными концертами, которые разучивал гостивший у них летом профессор Лидль. Но тогда родители заставляли Имре посещать занятия, а он противился. А теперь, когда мальчик хотел этого сам, у семьи не было на это денег. Доходило до того, что Имре сам разносил деловые письма отца, чтобы не тратиться на марку. Работа с отцовской корреспонденцией натолкнула его на мысль устроиться в Коммерческий дом Куверс, где за тысячу надписанных адресов ему платили одну крону. Ищет он и другие источники подработок. С 13 лет Кальман начинает заниматься репетиторством. Это позволяет ему не только посещать музыкальную школу, но и покупать книги и ноты. Музыка настолько увлекает парня, что школьные друзья наделяют его прозвищем Фуга. Но перенапряжение дает себя знать: Имре выглядит очень маленьким и щуплым. Когда в 15 лет он выступит на итоговом концерте с моцартовской «Фантазией D-Moll», газеты отметят «бесспорное дарование 12-летнего вундеркинда». Но для него важно другое: тысячи часов репетиторства позволили Кальману наконец собрать гигантскую для него сумму – 520 крон, необходимую для покупки «своего пианино».

Теперь можно вволю позаниматься. Но о чем думают отец, мать и сестры, видя за инструментом часами играющего Имре? Почему не останавливают его? И он переживает трагедию, аналогичную той, что произошла с его кумиром Робертом Шуманом – артрит кисти. На карьере пианиста надо поставить крест, тем более что Кальман уже завершает обучение в гимназии и родители хотят, чтобы он стал юристом. Имре противится, этому, но отец напоминает ему: «Ты же с раннего детства мечтал быть не просто юристом, а министром юстиции». «Но почему ты не вспоминаешь, что я мечтал быть и портным?» – отшучивается Имре. Правда, на юрфак университета он всё же поступает. Но без музыки уже не может. Если не суждено стать пианистом, то, может, попробовать себя в композиции и теории музыки? И начинается долгая двойная жизнь. До обеда Кальман посещает занятия на юрфаке, затем отдыхает с друзьями в ресторанчиках, а после обеда пропадает в Музыкальной академии. Но уверенности в своих способностях пока нет, и он решает попробовать себя на ниве публицистики. Фортуна благосклонна к молодому человеку: он начинает сотрудничать в популярной газете «Пешти напло», с 1904 по 1908 гг. пишет для нее музыкальные обзоры.

Но и в Академии его дела совсем не плохи. В 1904 г. Кальман получает специальную стипендию для посещения Вагнеровского фестиваля в Байройте. Следующим летом он выигрывает приз, предусматривающий учебную поездку в Берлин. Написанный им песенный цикл получает Большой приз Будапешта. Кальман любит Шопена, преклоняется перед Шуманом, почитает Листа, боготворит Чайковского. Однако сочиненные им самим симфонии и концерты не находят отклика у музыкальных издателей. «Сатурналии», «Принц Эндре», симфоническая мелодрама «Наследство Переслени», посвященная герою Венгрии Ференцу Ракоци, – всё это исполнялось на будапештских сценах, но особого успеха не имело. А родителям Имре и его многочисленным родственникам вообще не нравятся эти музыкальные опыты. Семья считает, что молодому человеку уже пора становиться на ноги. Семейный совет принимает решение: Имре должен забыть о музыке, получить диплом юриста и срочно начать работать по специальности. Его устраивают вести дела члена парламента, будущего министра Самуила Бакони. Но делает это Кальман неохотно, ведь душа его всё еще принадлежит музыке. Он хочет опубликовать свои сочинения, но безуспешно.

Однажды в издательстве зашел разговор об открытии первого венгерского кабаре. Приятель Кальмана, Хелтай, написал пародийные стишки о кошке звезды будапештской оперетты Шари Фёдак. Среди музыкантов объявили конкурс на лучшую мелодию к ним. Имре до сих пор писал лишь серьезную музыку для солидной публики, однако стишки были настолько смешными, что он не смог удержаться. Через неделю его песенка стала самым популярным в столице шлягером, и даже сама Шари взялась исполнять ее со сцены. Хелтай настоял на том, чтобы Кальман написал мелодию еще к одной его пародии. И новая песенка опять становится шлягером, а Кальман – самым популярным автором в столице.

Позже его биографы будут писать: «После этого успеха Кальман написал свою первую оперетту, которая…» К сожалению, не всё было так просто. В оперетте играют Оффенбаха, и еще жив Легар. А в Вене и Будапеште трудится целая плеяда талантливых мастеров жанра. Кому нужен этот молодой, пусть даже и талантливый, но никому не известный композитор? Помочь может лишь случай, удача. И она приходит к Кальману. В те времена оперетты в Будапеште ставились в трех театрах: Королевском, Народном и Венгерском. Для них трудились три либреттиста: Франц Мартос писал для композитора Якоби, Райна – для Сцирмая, а Бакони – для Кассо. Но так должно было произойти, что именно в этот момент популярнейший либреттист Бакони рассорился с Кассо, и Якоби посоветовал тому поработать с молодым Кальманом, имя которого было на слуху. Бакони долго не решался, но идея Имре написать о маневрах ему – бывшему офицеру и сыну генерала –

пришлась по душе. Правда о постановке в Королевском театре, где сотрудничал Бакони, не могло быть и речи: слишком высок был ранг для экспериментов с молодым автором. И в 1908 г. они передают оперетту «Осенние маневры» в Театр комедии. С премьерой приходит ошеломляющий успех. Билеты расхватываются, на первые 50 представлений вечерние кассы вообще не открываются. Как-то после представления Кальману сообщают, что с ним хотели бы встретиться три господина из Вены. И совершенно неожиданно он получает приглашение на постановку своей оперетты в Вене и на дальнейшее сотрудничество. Теперь не только Вена, но и весь мир открываются перед ним. Он соглашается. И ровно 100 лет назад 26-летний Имре, теперь уже Эммерих Кальман, делает этот шаг. Шаг в бессмертие.

В его дальнейшей жизни и творчестве огромную роль сыграют три женщины. В первую очередь Паула Дворжак, светская дама из Зальцбурга, создавшая ему домашний уют, спокойствие и вселившая в него уверенность в свои силы. Они познакомились в кафе неподалеку от театра An der Wien и были неразлучны до 1928 г., когда она ушла из жизни. Паула была серьезно больна, не могла иметь детей и потому была против того, чтобы официально зарегистрировать брак. Как добрый ангел она сумела поддержать Кальмана после провалов «Доброго товарища» и «Маленького короля», радовалась вместе с ним успехом «Цыгана-премьера» и даже придумала название для новой оперетты – «Королева чардаша» (известной в России больше как «Сильва»). Несмотря на то, что на фронтах Первой мировой войны шли ожесточенные бои, эта оперетта молниеносно завоевала театральные залы всего мира, а мелодии из нее – «Любовь такая –

глупость большая», «Без женщин жить нельзя на свете, нет!», «Красотки, красотки, красотки кабаре…» – и сегодня напевают миллионы людей во всех концах планеты. Как символ жизнеутверждения и уверенности в победе «Сильву» играли даже в блокадном Ленинграде. Позже, на волне возросшего интереса к Востоку, Кальман напишет «Баядеру». В эти годы появятся и блистательные оперетты «Марица», «Принцесса цирка» и «Герцогиня из Чикаго».

В тот период Кальман был внешне похож на респектабельного буржуа: деловит, сдержан, умел считать и вкладывать деньги. И было совершенно непонятно, как этот сухой, флегматичный и немногословный человек с ярким галстуком и неизменной сигарой в зубах, гурман и сладкоежка, просиживающий долгие вечера в венских кафе за чтением газет и биржевых новостей, мог создавать эти дивные, легкие, романтические и полные восторга перед жизнью мелодии. Огненный чардаш, чарующий вальс, головокружительный галоп… Но Паула знала, как он раним и сентиментален, как беспомощен перед житейскими проблемами, человеческой грубостью и ложью. Она пыталась оградить Имре от всего этого, но сил у нее было всё меньше. И тогда она решила подтолкнуть любимого к обожавшей его звезде немого кино енгерской графине Агнес Эстерхази. Истинная аристократка, красивая, немного взбалмошная, она была прототипом героинь ряда его оперетт: «Сильвы», «Марицы» и «Принцессы цирка». Вскоре Агнес стала любовницей Кальмана. Но он решительно разорвал эту связь, когда узнал о ее измене. Она каялась, извинялась и клялась. Семья и родственники Кальмана упорно уговаривали его всё забыть и жениться на блистательной аристократке, но композитор был непреклонен.

А вскоре в жизнь Кальмана вошла третья женщина. Нужен талант Бернарда Шоу, чтобы описать, как в венском кафе «Захер» он встретил бывшую моложе его на 30 лет Веру Макинскую, бежавшую вместе с матерью из Перми в 1917 г. Кальман оплатил ее долги, одел девушку, устроил ее в театр и забрал к себе жить. Он опустошен и одинок. Уже ушел из жизни страдавший диабетом отец, умер брат, скончалась Паула. Имре думал, что из этой маленькой русской девочки вылепит, как из пластилина, «женщину своей мечты». Но получилось всё наоборот. Конечно, он был очень к ней привязан. Она была молода, красива, с великолепной фигурой, рыжими волосами и ореховыми глазами. Ей Кальман посвятит «Фиалку Монмартра», а она родит ему двух дочек и сына. Но очень скоро Вера поймет, что ее сценический талант невелик и ей суждено всегда оставаться на вторых ролях. Тем более, что врачи утверждают, что у нее не всё в порядке с легкими. И она выбирает другой путь и другую роль – роль жены великого Кальмана.

Играла она ее до конца. Но он, полностью опустошенный после работы, забиравшей все его душевные силы, искал дома покой и тишину. Он помнил, как спокойно ему работалось в Бад-Ишле, в маленьком домике рядом с тихо дремавшей в коляске Паулой. А Вера наполнила дом шумом, приемами и гостями. Конечно, чтобы играть новую роль, нужна сцена и нужны зрители. И вот уже в новом доме Кальмана собирается весь венский бомонд, и они с Верой постоянно выезжают, участвуют и приветствуют. Всё больше приемов и всё меньше музыки. Тем более что и времена наступают такие, когда не до оперетт: 12 марта 1938 г. гитлеровские танки появились на дорогах Австрии.

Аншлюс принес в страну новые порядки и с ними – государственный антисемитизм. Уже 18 марта были закрыты все еврейские организации и вступили в силу «нюрнбергские законы». До ноябрьских погромов осталось всего несколько месяцев. Кальмана приглашают в Имперскую канцелярию. Фюреру нравится музыка Кальмана, и он решает предоставить композитору звание «почетный ариец». Это вводит его в круг «своих» евреев, защищает. Но от чего? Ведь если строго по Галахе, то Кальман не был евреем. Его мать была родовитой венгеркой, а он сам даже не был австрийским гражданином. Существовал вне политики. Был композитором, известным во всём мире. Так он и ответил. Мол, я не понимаю, что означает это предложение. Ведь, с одной стороны, как музыкант я уже Кальман, а с другой – я вообще венгерский поданный. Он понимал, что нацисты это не простят, поэтому бежал в Венгрию. Но и там тоже не просто. Венгерский диктатор адмирал Хорти не намерен из-за Кальмана портить и без того непростые отношения с Гитлером, а потому приказывает срочно сделать композитору и членам его семьи заграничные паспорта и отправить их за границу. Семья оказывается в Париже. Когда туда вошли фашистские войска, Кальман бежит в Америку. На границе его не пропускают, считая, что он вклеил свою фотографию в женский паспорт: венгерский чиновник, выписывавший паспорт, вместо «Имре Кальман» написал «Ирма Кальман». Вера не выдержала: «Какое вы вообще имеете право задерживать Кальмана, знаменитого композитора?!» – возмущается она. И пограничники преображаются: они знают его оперетты и тут же начинают напевать… Кальмана пропустили, и он был бы счастлив, если бы не одна мелочь: арии, которые напевали пограничники, были сочинены не им, а его другом Легаром…

Так началась американская жизнь Кальмана, которая, впрочем, не сулила ему ничего хорошего. Его оперетт здесь не исполняли. Мюзик-холлы, эстрада, бродвейские театры, радио – никто не спешил что-либо заказывать. В Голливуде были свои композиторы, имя Кальмана там было мало знакомо. Наступили сложные времена. Первой это почувствовала Вера: привыкшая быть только наверху, она бросает мужа. Ведь она еще молода, красива, у нее вся жизнь впереди. Да и ее избранник молод, элегантен и богат. Правда, вскоре она возвращается, поскольку окончательно вжилась в свою роль – она привыкла блистать, быть женой Кальмана. Чтобы вернуть былое, нужно напомнить им всем, этим зарвавшимся американцам, кто такой Кальман. И она организовывает балы, на которых блещет. И это срабатывает! Нищий Кальман никого в Америке не интересует, а вот с этим, преуспевающим и самодостаточным, можно и пообщаться. Он совершает большое турне по крупным городам Америки. На радио готовят премьеру «Императрицы Жозефины», а вскоре стартует и его новая опера «Маринка». Студия «Метро Голдвин Майер» приобретает право на постановку «Марицы».

Но всё это уже совсем не то, да и Кальман уже не тот. Всё чаще задумывается он о своей жизни, всё больше задает сам себе вопросов. Из Венгрии приходит сообщение о том, что его сестры Эмилия и Илонка погибли в концлагере. И сердце композитора не выдерживает. Это первый звонок. Вскоре Имре и Вера вернутся в Европу, посетят Вену, но остановятся в Париже. В конце 1949 г. Кальмана настигнет инсульт, затем – частичный паралич, от которого он уже не сможет оправиться. Его младшая дочь Ивонна оставит воспоминания об этих годах. «Мама была очень красивой женщиной... В отличие от моего скромного отца она знала, как подобает жить звезде. Ей нравилось устраивать приемы, выходить в свет, она обожала элегантную модную одежду и драгоценности. И, надо сказать, знала в этом толк. Она любила всё новое – новых людей, места… Отец для меня был больше похож на дедушку – ведь ему было 55, когда я родилась. Добрый, тихий, немного грустный, задумчивый… Несмотря на то что у него была очень хорошая сиделка, я находилась с ним рядом целыми днями…» Так он и доживал свою жизнь – с сиделкой, парализованный, глядя в окно на беспрерывно меняющуюся парижскую жизнь. Так в одиночестве и тишине 30 октября 1953 г. он безмятежно заснул после завтрака и уже никогда не проcнулся.

Его похоронили с официальной пышностью на Центральном кладбище в Вене по соседству с Бетховеном, Брамсом, Моцартом и Штраусом, как бы ставя тем самым окончательную точку в споре о том, чей он композитор – австрийский или венгерский. Но музей Кальмана в Шиофоке подсказывает нам совсем иной ответ. Там, сразу напротив входа, под портретом Кальмана мы видим еврейские атрибуты: Тору, кипу и талес. Этими символическими предметами устроители как бы напоминают нам: да, блистательный композитор, но не венгр или австриец, а всё-таки еврей. А рядом – его фотографии. На них видно, как к концу жизни он становится всё более грузным, всё более походит на отца. Но на памятнике у шиофокского вокзала он совсем иной: сухопарый, подтянутый, уже довольно пожилой мужчина, устало опустившийся в кресло и с грустью задумавшийся о жизни. Но такой образ никак не вяжетcя в нашем сознании с Кальманом – человеком, подарившим миру 20 жизнерадостных, искрящихся весельем, счастьем и радостью оперетт. И потому в городском парке шиофокцы установили еще один памятник любимому композитору. Там он в наскоро накинутом пальто и шляпе с надеждой и уверенностью мчится в огромной пролетке. Из прошлого в будущее, где вечно будут жить и звучать его мелодии. Потому что есть только один язык на земле, который был и будет понятен всем – язык музыки.

Леонид РАЕВСКИЙ