«За это он меня проклянет...»

Александр Солженицын в дневниках Лидии Чуковской

По нынешним временам событие малозаметное, а по правде – огромное. В сентябрьской книжке «Нового мира» опубликованы дневниковые записи Лидии Чуковской об Александре Солженицыне. Чтение бесконечно увлекательное.

Литературные дневники вообще читать интересно. А тут – интерес особый: один великий и очень пристрастный человек пишет о другом, великом и очень пристрастном. С восхищением. С удивлением. С болью. С обидой, которая тоже причиняет боль. Она спорит с ним, защищает его и снова спорит, и снова защищает. От тех, кто «разлюбил» его за тот образ мыслей, который нередко чужд и самой Лидии Корнеевне.

Споры всё те же, что и сто лет назад, и вчера: об интеллигенции и народе, о славянофилах и западниках, о власти, о будущем России. Только здесь пространство спора сжато до размеров комнаты, где она наедине с собой подводит печальные итоги этих дискуссий. Ибо тот, кому посвящены записи Чуковской, был долгие годы затравлен государством, отвержен, оклеветан. Как, впрочем, и она. Но за него страшнее, чем за себя.

Так всегда бывает в любви. А история отношений Лидии Корнеевны и Александра Исаевича – прежде всего история ее любви. Любви, в которой читательская благодарность скоро соединяется с человеческой. За то, что «вернул мне Митину могилу» – рассказал о миллионах замученных в советских тюрьмах, словно возвратил им жизнь, а значит, и ее расстрелянному мужу, физику Матвею Петровичу Бронштейну. За то, что так самоотверженно предан русской литературе, без которой и она не мыслит себе существования. За то, что буквально излучает свет: таким она его видит. «Этого Бог создал так, что в нем пополам энергии и света. Столько энергии, чтобы не дать загасить свой свет».

Но в этих словах уже звучит странная нота. Она словно пытается его оправдать, втолковывая что-то недоброжелательному собеседнику. Ибо Лидия Корнеевна знает, сколь стремительным, до забвения чужих жизней и судеб, бывает Солженицын. Как он порой холоден и сух, несущийся по своей яростной орбите. И как скоро выпадает из круга близких ей людей, презрительно окрестив их «образованщиной». И как на глазах разрастается пропасть между ними – между русской интеллигенцией, единственной читательницей, если не считать «гэбэшной мрази», его книг, и писателем, которой ощутил себя пророком.

Нет, она не мечется между ними, тщетно взывая к миру и пониманию. Одна из самых бесстрашных и твердых характером русских женщин ХХ в., она лишь сокрушается. Но ей больно, когда режут по живому – и за него, и за себя, и за свой круг. Особенно горько наблюдать, как растет стена отчуждения между Солженицыным и Сахаровым. Только она достаточно трезва и насмешлива, чтобы видеть в этой полемике одну лишь идеологию.

«Очень странные у нас представители нации. Сахаров объявляет себя западником. Между тем по характеру он – русский Иванушка Дурачок. Иван Царевич. Одно благородство, одни несчастья и абсолютная неспособность чего-нибудь добиться, при изумительной правоте... Солженицын – наш славянофил. Между тем он с головы до ног – немец; он Штольц среди Обломовых. Точность распорядка по минутам; работа, работа, работа; цель, цель, цель; расчет, расчет, расчет – во всём этом ничего русского…»

Но это редкий случай, когда ирония вытесняет скорбь. Или гнев. Куда чаще его критики – ее личные неприятели. И на страницах дневника, и в частных разговорах она защищает Александра Исаевича, и перечень тех, с кем Чуковская готова порвать отношения из-за Солженицына, велик, и в списке этом – люди замечательные. Синявский, Самойлов, Войнович, Любарский, Копелев.

Разногласия эти – стилистические, как у того же Синявского с советской властью, поскольку Лидия Корнеевна – человек очень строгих вкусов. На автора «ГУЛАГа» нельзя писать пародию. С ним нельзя полемизировать в грубых тонах. Споря с ним, даже напрочь расходясь во взглядах, необходимо помнить, кто такой Солженицын.

Сама она об этом помнит всегда. Но чувство отторжения иногда столь велико, что Лидия Корнеевна с трудом сдерживается. Зачем он с таким пренебрежением пишет о Февральской революции? Откуда у него уверенность в том, что православие спасет Россию – разве хоть раз спасло? И совсем уж невыносимое: Сахаров голодает в ссылке, а «классик» из Вермонта поносит его за эту голодовку и говорит, что из-за нее весь мир забыл о событиях в Польше.

«У такой огромины, как он, и заблуждения огромны. Огромный человек, талант огромный. Для того чтобы стать гением, ему не хватает только интеллигентности!»

Но это – пожизненный изъян, и тут ничего нельзя поделать. И когда он вернется и позвонит ей в июле 1994-го, предупредив, что заедет в гости вместе с киношниками из Би-би-си (контракт!, «немец!»), она в своем дневнике будет считать минуты до этой встречи. А год с лишним спустя запишет: «Отлученная от интеллигенции неинтеллигентная Россия вся – по предсказанию объехавшего всю Россию А. И. – будет голосовать сплошь за коммунистов. А ненавидимая и презираемая им интеллигенция снова будет вымирать, погибать или продаваться». Несгибаемым останется лишь Александр Исаевич, и она тихо ужаснется, когда он почти равнодушно откликнется на трагедию Чечни: мол, «„Большой дом” – т. е. Россия! – горит, страна погибает, и по сравнению с разрушением большого дома ужас в маленьком... не так важен». Да разве есть что-нибудь важнее, если народ на глазах дичает из-за этой войны? И тут же она вступится за него, когда на радио «Свобода» комментатор поразится молчанию Солженицына о Чечне. «Как будто он… причастен к творимым там ужасам!»

Конечно же, он непричастен. И разве не Солженицын посвятил чеченцам сочувственные строки в своем «ГУЛаге»? Но как всё-таки жаль, что он с таким хладнокровием воспринимает массовые убийства в Чечне.

Отдельная больная тема – еврейская. Книгу «Двести лет вместе», кропотливые изыскания Солженицына на тему русско-еврейской дружбы, Лидия Корнеевна не прочтет, она уйдет из жизни 7 февраля 1996 г. Однако антисемитские нотки в публицистике и прозе Александра Исаевича она слышит, и это ее печали т. Впрочем, антисемитизм отвратителен Чуковской как частный случай любого национализма. Поэтому, читая знаменитую Гарвардскую речь Солженицына, она замечает: «Что касается правильных или неправильных мыслей, то чувство правды – т. е. ощущение его правды — покидает меня, чуть он говорит… что Израиль хорошее государство, потому что религиозное. (Именно потому оно невыносимо.)»

Между тем Александр Исаевич – националист убежденный, природный. Оттого так радует его любое национальное возрождение, даже еврейское… Критикуя Сахарова за его безусловную поддержку евреев-отказников, он в принципе сочувствует идее Израиля. Это стратегия глубоко обдуманная: вступаясь за репатриантов, Солженицын стремится отразить обвинения в юдофобии. Чуковской всё это чуждо.

«За последние недели я одолела „Глыбы“ и „Континент“. Конечно, это счастье, что мысль возрождается. Я ему написала огромное письмо, после которого он внутренне, наверное, порвет со мной, – о моем неприятии религиозности и упора на национальный вопрос. Русский и есть русский, как елка и есть елка, и нечего об этом кричать. Превращение русских обратно в евреев я считаю вредным психозом. За это он меня проклянет: он подчеркивает свое уважение именно к уезжающим „на родину“ евреям».

Спор этот бесконечен, мучителен, лукав. Зная дальнейшую трансформацию взглядов Солженицына, легко догадаться: он так радовался отъезду евреев на историческую родину еще и потому, что прозревал счастливое будущее России без них. Взгляды Лидии Чуковской на эту проблему не менялись. Она вообще не понимала, как можно делить людей по национальному признаку. Но ей всё равно больно, когда друзья-евреи видят в Александре Исаевиче лишь мрачного обскуранта и довольно примитивного националиста. Она с ними спорит, хотя находить аргументы в защиту Солженицына с годами всё труднее. Особенно когда речь заходит о революции, которую он считает результатом вмешательства «инородцев», а она – торжеством бескультурья.

«…я не запрещаю им точить лясы, я только не хочу принимать в этом праздном занятии участия. Да, с мыслями А. И. я во многом не согласна; он считает национальной чужеродностью происшедшее, а я не думаю, что дело было в чуждой национальной примеси. Все политические партии России, особенно большевики, как все вообще профессиональные революционеры, чужды культуре и рушат ее, не берегут ее. Октябрьская революция была торжеством Нечаевства + Марксизм; черт ли в том, что Зиновьев еврей? Жданов и Попков были русские – от этого не легче». А еще тяжелее наблюдать, как Солженицын, буквально уподобляясь послевоенным борцам с космополитами, бдительно отслеживает еврейские фамилии за русскими псевдонимами.

«Люблю А. И., хоть он и напрасно раскрывает скобки еврейских фамилий: его национализм простить ему можно, но скобки ассоциируются с подготовкой дела врачей, а это простить труднее, даже нельзя. Напишу ему».

Она читает одну из самых одиозных статей Александра Исаевича – «Наших плюралистов» и, окунаясь «в океан родного языка, в меткости, в гармонию склада и лада», пытается примирить непримиримое. Ищет совпадения во взглядах, привлекая в союзники любимого Герцена, и вновь сокрушенно разводит руками, когда обнаруживает в этом «океане» сокровенные, но глубоко чуждые ей солженицынские мысли.

«Конечно, его доводы против плюрализма не совпадают с моими, конечно, многое несправедливо, многое вызвано его нелюбовью к интеллигенции – но в общем он прав… От расового подхода, от антисемитизма и от других вин, на него возводимых, он решительно открещивается. Но за ним остается главная вина: он недоговаривает, чего он хочет от России в будущем, какого строя, и потому дает повод для кривотолков (решительно открещивается от „теократии“); и еще одна – его друзья дают повод, да и он сам, думать о нем дурно. Например, если он действительно признает за нацией, за чувством нации, лишь чувство преданности отцовским заветам, а не кровь, зачем он сообщил о Ленине, сколько в нем % еврейской крови?»

Да затем, Лидия Корнеевна, что для Солженицына это ответ на многие вопросы трагического российского бытия.

…Ее любовь к нему, исполненная благодарности, недоумения и боли, будет испытываться на разрыв – до последнего дня. Любовь переживет их обоих, она окажется бессмертной, как бессмертна всякая настоящая любовь. И в сентябрьской книжке своего журнала, который выйдет уже после его кончины, Александр Исаевич прочтет эти сбивчивые, взахлеб выкрикнутые слова: «Какое было для меня счастье – шаги его за дверью, его шапка на вешалке, его редкая мне похвала. Кажется, никого, в кого я была влюблена, я не любила так сильно, как его… Я и сейчас люблю и его, и слово его (верное или неверное) и никогда не перестану любить».

 Илья МИЛЬШТЕЙН